При анализе этой поразительной коллекции аргументов выясняются по крайней мере три вещи. Во-первых, после успехов во Франции авторитет Гитлера был слишком велик для того, чтобы кто-либо мог всерьез оспаривать его решение о вторжении в Советский Союз. Гальдер уклонился от открытого столкновения. Генерал Томас развернулся на 180 градусов и встал на сторону Гитлера. Однако ясно, что за этим консенсусом скрывались глубокие разногласия в отношении планов операции и ее стратегических целей. Весной 1941 г. Министерство иностранных дел все еще выступало против грядущей войны, предпочитая в альянсе с Советским Союзом вести борьбу против Британской империи[1438]. Однако вера немецких руководителей в возможности вермахта сыграла в прекращении споров еще большую роль, чем гитлеровский миф. Если бы Красную армию действительно удалось уничтожить в первые недели кампании, к западу от рубежа Днепр – Двина, то, как и в 1940 г., все опасения, предшествовавшие нападению, вскоре были бы забыты. В этом случае отпала бы нужда в аргументах об относительной приоритетности экономических целей по сравнению с чисто военными. Ресурсы западных регионов Советского Союза можно было бы задействовать в немецкой военной экономике и Третий рейх наконец получил бы возможность навязать свою волю всему Европейскому континенту. Но эта убежденность в быстрой победе в то же время являлась главным слабым местом всех планов вермахта. Уже в феврале 1941 г. было очевидно, что если неожиданный удар не сокрушит сталинский режим, то Третий рейх столкнется с угрозой стратегической катастрофы.
В четырех предыдущих главах мы пытались разобраться в запутанных военно-экономических соображениях, которыми руководствовался Гитлер и его режим в 1939–1941 гг. Теперь, после того как мы оценили масштабы международной эскалации, инициированной Гитлером в 1938 г. и достигшей пика летом 1940 г., когда в США было принято кардинальное решение начать перевооружение, у нас появляется возможность реконструировать внятную и последовательную стратегическую логику, стоявшую за действиями Гитлера. Хотя к концу 1930-х гг. нацистская Германия далеко опережала все прочие страны Западной Европы уровнем мобилизации, она оставалась европейской экономикой со скромными ресурсами. К лету 1939 г. в полной мере проявились пределы мобилизационных возможностей Германии в мирное время. Объединенный экономический потенциал европейских держав, противостоявших Германии, был достаточно внушительным. После того как к уравнению были добавлены США, неравенство стало вопиющим. Начиная с 1938 г. в Берлине считали самоочевидным сближение США с западными державами. Начиная с 1939 г. предполагалось, что Америка вскоре внесет решающий вклад в накопление вооружений, предназначенных против Германии. Если Гитлер собирался реализовать свою мечту о радикальном изменении глобального баланса сил, то ему следовало нанести быстрый и сильный удар, а кроме того, любой ценой удерживать инициативу. Именно эта, пусть «безумная», но последовательная логика продиктовала сперва его готовность пойти в сентябре 1939 г. на риск тотальной войны из-за Польши, а затем его решение во что бы то ни стало добиваться удара по Франции и вскоре после этого начать подготовку к нападению на Советский Союз. В свете угрозы, исходившей от британской и американской военной экономики, в свете того, какой уязвимой становилась европейская экономика в условиях блокады, и в свете мнимой непобедимости немецкой армии у Гитлера имелись все основания для того, чтобы спешить с выполнением своих замыслов.
