Мама не виновата, что стала такой. Тяжелая жизнь и необходимость одной поднимать ребенка сделала ее такой. Она не понаслышке знает, насколько это тяжело, и вполне закономерно, что она хочет уберечь дочь от подобной судьбы. Но что я могу поделать со своими эмоциями? Мама воспринимала Лешу иначе, чем я. Для меня он был самым родным и любимым. Для нее же – помехой на пути к счастью ее дочери. Так что я не виню ее, и поэтому не хочу ругаться.
Надев босоножки, выпрямляюсь и смотрю на маму.
– Прости, мне правда надо пройтись. Я ненадолго.
– Люб, я не все новости тебе еще сказала, – серьезно и медленно произносит мама.
– Вернусь, расскажешь, – схватив сумочку, распахиваю дверь.
– Тебе лучше узнать до прогулки.
– Не сейчас, мам, – бросаю раздраженно и, вылетев из квартиры, сбегаю по ступенькам.
Насколько я радовалась приезду в отчий дом, настолько сейчас мне тяжело в нем дышать. Мне правда надо пройтись, иначе я поругаюсь с мамой. Но ей лучше не волноваться, у нее и так после развала страны обострилась язва. Не хочу добавлять ей переживаний. Прогуляюсь, немного остыну и вернусь в совсем другом настроении. Главное, за время прогулки убедить себя не спорить с мамой и не ругаться, но мягко – как всегда учит Борис – отстоять свое мнение.
Пройдясь по району примерно минут сорок, я чувствую, что уже остыла. Покупаю в овощном киоске килограмм яблок, зелень и свежие молодые огурчики, иду к дому. Вот теперь я готова дальше слушать новости и пропускать мимо ушей колкости мамы. Понимаю, что она произносит их непроизвольно, просто за время, пока мы не виделись, я отвыкла от такой манеры общения.
Свернув за угол, иду к своему подъезду, рассматривая свежевыкрашенную детскую площадку. Вот жлобы. Могли бы новую построить, но они попытались реанимировать старые скрипучие качели. А, может, жители сами это сделали?
Повернув голову, не сразу понимаю, почему мой шаг замедляется. А, когда осознаю, пакет с фруктами и овощами выпадает из моей руки. Яблоки катятся по тротуару, пара штук ударяет меня по ноге. А я стою, замерев, глядя в такие родные… такие близкие и такие далекие бездонные глаза. Не могу поверить, поэтому несколько раз моргаю, сглатываю, делаю глубокий вдох, но дымка не рассеивается. Он настоящий. Самый что ни на есть. Из плоти и крови. Живой. Я несколько раз открываю и закрываю рот. Из меня вырывается сдавленное “Леша”, а потом подкашиваются ноги.
Глава 26
Я не падаю, потому что меня подхватывают сильные руки. Поднимают в воздух так резко, что у меня спирает дыхание. Леша кружит меня и смеется. Потом целует. В губы, лицо, шею, плечо, снова в губы.
– Любаша, – бормочет он, покрывая мое лицо поцелуями, – маленькая моя, как же я соскучился, пиздец просто. Ты моя сладкая девочка!
Он все говорит и целует, а я застыла, как изваяние, и не могу прийти в себя, чтобы хоть что-то ответить. Тело превратилось в камень, а мозги плавятся. Я никак не могу до конца поверить в то, что это Леша держит меня в объятиях. Мои руки безвольно повисли, ладони лежат на его бицепсах, которые за эти почти три года стали еще больше.
А голова совсем не варит. Я не понимаю, как так может быть, что Леша вот он: живой и невредимый. Я ведь уже похоронила его. На поминках была. Я обрела счастье с Борей. Боря…
– Пусти, – прошу севшим голосом и, упершись в его огромные плечи, пытаюсь оттолкнуть.
– Любаш…
– Леша, пусти, – настаиваю дрожащим голосом.
– Девочка моя, я так люблю тебя! Чуть не сдурел без тебя все это время.
– Леша, поставь меня на землю, люди смотрят.
– Да пофиг. Пусть смотрят. Любочка…
– Леша! – строже повторяю я, и он наконец опускает меня на дрожащие ноги.
Присев, я собираю рассыпавшиеся продукты. Складываю в пакет и выпрямляюсь. Перед тем, как опуститься, я думала, что мне хватит этой крохотной передышки, чтобы хотя бы немного обрести душевное равновесие. Но я ошибалась. Выпрямившись, я смотрю на Лешу, и мое сердце снова подскакивает к горлу и колотится так сильно, что, кажется, этот грохот отдает даже в кончики пальцев.
– Где ты был? – спрашиваю безжизненным голосом. Я правда безумно рада, что он жив, но кроме этой радости, во мне так же бушует еще масса эмоций. От ярости – к апатии.
– Я все тебе расскажу. Все расскажу, Любаш, – быстро бормочет он, касаясь пальцами моего лица. – Какая же ты красавица.
– Леша, перестань меня трогать, – делаю шаг назад. – Расскажи, что случилось?
– Давай прогуляемся к реке.
Пару секунд взвешиваю его предложение, а потом киваю.
– Жди здесь, мне надо переодеться.
Обойдя его, я быстро дохожу до подъезда, игнорируя сидящих на лавке бабулек. Для них эта встреча станет развлечением на целую неделю. Будут смаковать подробности, упиваться нашими с Лешей эмоциями, а закончится как в “Вечера на Хуторе близ Диканьки”: то ли утопился, то ли удавился.
Перед входом в подъезд останавливаюсь и оборачиваюсь, чтобы бросить еще один взгляд на Лешу. Нет, не показалось и не приснилось. Живой. Возмужавший, слегка даже огрубевший. Но все так же курит и тем же жестом отбрасывает отросшую челку.