Джумин пробудился. Обострившееся чувство времени подсказывало, что прошло два кольца или чуть больше, но ему уже не хотелось спать. Он сидел у бревенчатой стены, размышляя над словами Чени. Кто ты и кто я... В самом деле, кто?.. Мысль, пришедшая к нему, казалась невероятной. Мало того, чудовищной!
Он едва слышно зашептал, повторяя слова из Книги Тайн:
- Каков срок человеческой жизни? Тридцать лет, и еще тридцать, и, быть может, еще десять... Вы же, избранники богов, будете одарены годами вдвое и втрое против других людей, но появятся среди вас такие, чей срок будет вдвое и втрое дольше вашего. Не завидуйте им, ибо тяжела их участь: долгая жизнь на излете своем жжет огнем ненависти п горька, словно земляной плод. Горечь эту понесут они людям словно посев зла; немногим суждено, не очерствев сердцем, справиться с болью утрат и сохранить в себе человека...
Голос Джумина дрожал, звуки умирали в тесной каморке; они, как и сам он, были в заточении и не могли выбраться наружу. Но это не изменяло смысла слов.
- Разве жизнь жгла меня болью утрат? Разве была она горька, так горька, что я ее возненавидел? Возможно ли такое? - произнес Джумин.
Потом вспомнил о тех, кто являлся ему в видениях, о множестве мужских и женеких лиц, среди которых несомненно были его друзья и родичи, его возлюбленные и, может быть, его потомки; и, вспомнив о них, он подумал, что все эти люди мертвы. Все они уже в Великой Пустоте, все, кроме Чени! И это значит, что он терял и терял, пока утраты его не сломили... Ведь есть предел у бед и горестей, есть тяжесть, непосильная человеку; ту меру страданий, что превосходит ее, может вынести лишь бог. Ибо сказано в Книге Тайн: бог наделен бессмертием, силой и мудростью, а человек - только телом, разумом и свободой... И он, Джумин, распорядился этими дарами: выбрал свободно свою участь, в которой тело его погрузилось в сон, а часть разума - та, в которой хранится память, - просто исчезла.
Так это было или не так?.. Или случилось с ним бедствие, которое он вынести не смог?.. Что взвалила на него судьба?.. Тот лишний камень, что ломает хребет тяжело груженному верблюду?.. У него не имелось ответов на э ги вопросы, но уверенность и том, что прежняя жизнь была непростой и, вероятно, очень долгой, росла с каждым мгновением. Его интерес к проблеме долгожительства казался теперь Джумину неким инетинктом, подсознательным движением души - ведь увлекла его именно эта тайна, а не другие загадки канувшего в вечность прошлого. Видимо, он был потомком тех древних сагаморов, что упоминались в старинных рукописях как светлорожденные, и то, что было сказано о них, то, что он, сообразуясь с мнением историков и собственным здравым рассудком, считал легендами, являлось правдой. Пусть не все, но многое... Вряд ли семьи владык происходили от Арсолана, Коагля и остальных богов, как утверждала Чилам Баль, но жили они дольше века и не старились до своих последних дней. Это было истиной! Джумин ощупал лицо и убедился, что кожа все так же свежа и упруга, и что морщин у него не прибавилось.
Утром в камеру явился батаб Чингара. Он уже выглядел пристойно: синяк под глазом исчез, бровь была в порядке, и только рукой он двигал с заметным усилием. Покосившись на плошки с нетронутой едой, батаб, хмуро буркнул:
- Рыбы, значит, не хочешь? Ну, куропаток на вертеле не дождешься!
Джумин молчал. Сидел, скрестив ноги, на полу и глядел в угол.
- Через пару дней рыба протухнет, но ты ее сожрешь, - пообещал батаб. — Сожрешь и еще попросишь. Голод всех делает покорными.
В ответ - ни слова.
- Сегодня и завтра с тобой говорить не будут, - произнес Чингара. - Сиди, тар, думай. Думай о том, что есть у тебя две дороги: одна - обратно в Куат, другая - в ближайший снежный сугроб. Тут водятся серые лисы, и они голодны. Не успеешь замерзнуть, как тебя сожрут.
Дверь захлопнулась.
Джумин негромко запел, и была та песня Погребальным Гимном. Вдруг привиделись ему огонь и развороченные бревна, руины строений и ангаров, разбитые машины и мертвые тела в великом множестве - сотня или больше. Он не знал, откуда пришло это видение, но не сомневался, что в какой-то из дней все случится именно так, и что день этот не за горами. Стоило оплакать погибших заранее, ибо другого времени для этого не будет.
