— Представляешь, порой тётя Поля крадучись ребятишкам что-нибудь вкусное покупала, а потом банки пустые консервные в болоте топила, чтобы он не знал, что она покупала. А бывало, пьяный буянил, она к нам прибегала с ребятишками и отсиживалась. Редко, но бывало…
— Как же так? Как? А я ведь всегда о нём такого хорошего мнения была — «русский мужик», да какой же он русский, фашистик получается, — я небрежно ухмыльнулась. Сделалось грустно от только что услышанного. А в голове мелькнуло: наши родители тоже в консервных банках ничего не покупали. Помню, однажды мама пятилитровую железную банку повидла купила — такая радость была. И продолжила: — А какие славные у них ребята были, это же мои двоюродные братья.
— То-то и оно, что были, — тяжело вздохнув, кивая головой, подытожила Катерина. — Они и мне как братья, хожу вот теперь за Гениной могилкой ухаживаю, когда в свой посёлок приезжаю, а Толика и могилки нет, так и не нашли, утонул, спасая других.
Мы с Катериной словно договорившись, враз перекрестились. Замолчали.
— Ведь у дяди Гоши, как у того куркуля, денег не меряно было, — прервала молчание Катерина, — все так в посёлке говорили. А жили скромно, ничего лишнего не покупали. Но когда приехал старший сын, Толик, попросил денег на дом, а время тяжёлое было, перестройка, дядя Гоша отказал, мол, сам сынок заработай, узнай, как копейка достаётся, вот Толя и пошёл в плаванье. Очень хороший был парень, высокий, красивый, только женился, сынок кроха, квартира съёмная… А труженики они у них какие! — восхищённо протянула Катерина, сдерживая слёзы. — Вот зачем ему столько денег, в гроб с собой взять что ли? Сердце-то и не выдержало, вскоре после смерти сыновей и дядя Гоша помер. Я ходила к нему в больницу несколько раз, проведывала, такую боль в глазах видела, такое разочарование… Жить, говорит, не хочу, раскаивался во всём, а что толку-то, локоть близок да не укусишь.
— Ты права, Катюш, не укусишь, а я была другого мнения о «русском мужике», теперь и у меня разочарование появилось. Больно…
— Да ты не мучай себя, ты-то тут ни при чём, дядя Гоша сам потом себя поедал за свою скупость, да поздно. Жить не хотел. А может, он из-за того, что сам всего своим трудом достиг и парней хотел так воспитать, да только время-то трудное было, понимаешь. Вот Толик и пошёл в плаванье…
— Помню, — перебила я Катерину, — это было двадцать пятого мая, спасая других, он сам утонул, в реке Чая воронка его закрутила. Много денег дядя Гоша тогда водолазом заплатил, всюду искали, да так и не нашли. А мне сон приснился, молодая женщина, высокая, в чёрном одеянии, как сейчас помню, спускается вниз по ступенькам и говорит мне: что же они его там ищут, он тут, рядом, под крыльцом. Указала место рукой. Но мне тогда никто не поверил, а сны у меня вещи, я-то знаю себя. Вскоре, однако, года через три, и Гена на грузовой машине разбился, жертвуя собой, спасая молодую мамашу с парнишкой. У машины рулевое отказало, по мосту ехал, мост этот мой свёкор строил когда-то. А я Шуркой беременная была. Хоронить не ездила, так и не попрощалась с братиком.
Я в очередной раз приехала в Батурино на кладбище к своим родителям и заночевала у тёти Поли, она как раз в Батурино жить переехала. Много чего поведала, но про дядю ничего плохого не сказала, видать, любила его по-своему и хотела, чтобы я только светлое о нём помнила. Всю ночь поразговаривали. Я ей говорю:
— Поспи, тёть Поль, ладно я, привычная, а ты в годах, тебе поспать надо.
— А нет, Валечка, это ты поспи, а мне не спится с тех пор, как сыночков своих похоронила, больно глубокие рубцы от ран, кровоточат…
— Знаешь, Катюш, что она мне рассказала в ту ночь, когда я у неё ночевала, плывя обратно по реке на моторной лодке, они ведь своим ходом добирались, время такое было, дороги размыты, вот и поплыли по реке. Так и не найдя тело сына, подплывали к каждой коряге, всё Толик мерещился. Вдруг дядя Гоша остановился, взял канистру с бензином и открывать стал, сам не свой, поняла тётя Поля что-то неладное с мужем, а потом резко к нему, а вместе помрём. Страх куда-то исчез, потом, говорит она, словно кто-то её одёрнул. Обняла его и, причитая, умоляла, Гошенька, у нас ведь Геночка есть, как он всё это вынесет, если ещё и нас не будет? Надо как-то жить. Наревелись досыта, навылись в крик, только вода и слушала их истошные возгласы. Она рассказывала мне и не плакала, нет. Говорит: «Валечка, мне бы всплакнуть, может, легче бы стало, да только слёзы выплакала все. Корвалол под язык и всё»…
Я видела, как Катерине трудно и больно слушать меня, глаза выдавали. Она неоднократно повторяла, они ведь мне как братья.
— Братья и мои, и мне их не хватает. Горжусь ими, всегда их помню, такие хорошие парни были и оба погибли, жертвуя собой, спасая других. Оба… Снова зависло молчание, затем я продолжила:
— А потом, — говорит тётя Поля мне, — когда Геночки не стало и Гоша помер, сколько раз пыталась руки на себя наложить да не смогла. А были мысли, были, Валечка. Бог не допустил.
