Вот тебе и «русский мужик», подумала я, и почему-то всплыло имя и отчество Татьяны Алексеевны, но Катерине ничего не сказала. Уже давно остывший чай мы допивали молча, каждая задумалась о своём.
День как день, не сказала бы что солнечный, но особый, кстати, для меня запоминающийся. Для Вадима Николаевича Макшеева тоже, даже очень.
Мы с ним гуляем по набережной, любуемся плавающими на Томи утками, самой рекой, удивляемся мастерству Леонтия Усова, ведь поставил же памятник Чехову. Была бы я скульптором, быть может, по-другому изобразила Чехова, но мне это не дано, а у Леонтия свой взгляд. Теперь каждый год здесь людно, а по пятницам ещё и проходят творческие мероприятия «Чеховские пятницы». В это время здесь вообще полно народу, как говорится, яблоку некуда упасть. Люди показывают свои таланты, а талантливых людей в Томске полно, да и приезжие тоже выступают.
Но сегодня не пятница, с Томи тянет прохладой. Людей почти нет, хотя время от времени кто-нибудь подходит к памятнику и фотографируется или просто потрёт нос, примета такая, говорят, к исполнению желаний. Так что нос у Чехова натёрт до блеска. Вот и мы подошли, конечно же, нос тереть не будем, а за ручку зонтика обязательно подержимся. Это мы делаем каждый раз, когда сюда приходим. Вадиму Николаевичу нравится гулять в тишине, а мне нравится гулять с ним. Мы идём, держась под руку, и говорим, говорим, говорим… Мы не можем наговориться, но никогда друг друга не перебиваем. Умеем выслушать, хотя любого другого человека я, бывает, перебиваю, затем извиняюсь, так получается. А Вадима Николаевича — нет, для меня важно каждое его слово. Выслушивает и он меня, то даёт совет, а то смолкнет и погрузится в своё глубокое прошлое, накопленное с годами.
— Устал?
— Нет, — отвечает он и прибавляет ходу, ему уже за девяносто, мне жалко его ноги, ведь сколько они исходили… а он мне доказывает обратное. — Ничего, Валенька, сейчас ещё пару кружков пройдём. — Я, давно уставшая, не подаю виду, неловко перед ним. Знаю, у него ещё и шагомер есть, это когда он один дома ходит из комнаты в комнату, а потом мне говорит, сколько километров находил за день. Я, конечно, удивляюсь, но сама редко наматываю такой километраж. А у него сила воли, это закалка, жизненная закалка.
Вот и снова дали круг и подошли к Чехову, там стоят двое молодых, похоже, влюблённых, передавая друг другу фотоаппарат, фотографируются и пытаются сделать селфи. Я отрываюсь от Вадима и направляюсь к ним. Он мне тихонько аккуратно делает замечание:
— Валечка, не надо, они сами, — он смущён.
— Да кого сами, видишь, им вдвоём хочется сфотографироваться, а никого нет, только мы с тобой, значит, я и помогу им. Слышишь, они ещё что-то не по-русски говорят, а значит, приезжие. Пусть фото на память останется. Быстро подхожу к молодым и предлагаю свою помощь, те с радостью принимают. Вот и пошли съемки. Повернитесь так, повернитесь эдак, улыбнитесь, возьмитесь за руки, обнимитесь, и пошло, и поехало, где показываю жестами, взамен улыбка и послушание… Я разговорчивая, но они коряво говорят на нашем языке, всё больше нам улыбаются. Я удивилась Вадиму Николаевичу, когда он подошёл поближе и услышал их речь, словно замер, а затем настолько ожил, что, мне кажется, я его такого никогда и не видела.
Опаньки, да что это с ним? Что с ним? Моё любопытство усилилось, смотрю то на Вадима, то на молодых. О Боже, я увидела неописуемую картину! Его счастье, его улыбку, столько радости, он переминался с ноги на ногу и разговаривал с молодыми на эстонском языке. Мне было не до фотографирования. Нет, я ещё сделала несколько снимков, но уже вместе с Вадимом. Это его родненький язык, его Эстония, где прошло его детство с месяца до четырнадцати лет.
— Валенька, милая, это же чудо! Я словно на родине у себя побывал, а думал, что уже никогда не услышу знакомого до боли мне языка. Валенька, я услышал! Ты видела, я с ними поговорил! Думал, что все слова забыл, а нет, вспомнил, ведь за столько лет они спрятались, заплутались где-то, а тут… Я, оказывается, столько вспомнил, Валечка, — восхищался он и начал мне по-эстонски повторять всё сказанное с земляками. А я стояла и слушала, словно понимая каждое его слово, у меня накатывались слёзы, таким я его ещё никогда не видела. Никогда…
— Валечка, ты должна меня понять. Должна! Совсем скоро меня не будет, а я… — тут он заволновался ещё больше, чаще заморгал, слёзы накатились и у него. Молча заплакал. Пытался нащупать в кармане носовой платочек, но я бережно утирала его слёзы своей ладонью. Мне их хотелось сохранить. Это слёзы радости, слёзы пережитого прошлого.
