…А спасло её то, что он сильно опьянел, его мерзкое издевательство, маньячные гадкие подробности я описывать не буду. Зачем? Но когда совсем опьянел — потянуло в сон, она делала минуты отдыха, ногти на пальцах в кровь изодрала, свет фар освещал место, где она рыла яму. Стала замечать, что его глаза то и дело смыкаются, он слабеет, а потом и вовсе сел на землю, навалившись на капот машины. Чувствовалось и то, что муж борется со сном. Настя покорно рыла и рыла себе могилу, а сама молила всех святых, чтобы он уснул. Крепко уснул. Вымолила. Уснул, а страх, вдруг проснётся, нагнетал и нагнетал. Для полной убеждённости, чтобы проверить, не притворяется ли, глядя на него, кашлянула — не среагировал. «О Боже, дай мне силы!» Взмолилась и крадучись, что есть сил, рванула прочь от этого жуткого места. А куца бежать, лишь только от фар свет, кругом темнотища, оградки, могилы. Но чтобы спастись, надо было бежать в темноту, так она и сделала. Ноги подкашивались, где ползла, где бежала.
Увы, далеко уйти ей не удалось, не то она как-то неосторожно наступила на сухую ветку или птица какая встрепенулась, не то он сам проснулся и понял, что она удрала, залез в машину и стал выкручивать кругаля, освещать фарами уже все ближайшие могилки. Насте ничего не оставалось, как подползти под совсем свежую могилку. Она была заслана венками, под венки она и заползла. Лежала и писала, мысленно прося прощения у покойника. Адская боль под ногтями не нарушила её молчания. Терпела, для унятия боли искусала губы в кровь.
— Я, — рассказывала она, — наверное, на какое-то время сама покойником стала. Словно отключилась, затем у меня появилась сила, обоняние, почувствовала разящий трупный запах. Боялась, чтобы не стошнило. Долго ещё слышала его крики, даже мольбу, чтобы я шла к машине. Что-то он говорил и говорил, громко говорил, долго освещал вокруг фарами. Но вылезать я не собиралась, понимала, чем закончится.
— А чем потом закончилось? Как ты вернулась домой?
— Я, Валюш, лежала до тех пор, пока он с кладбища не уехал. А он там долго круги наматывал, я ж словно в землю вросла, кашлянуть боялась, лежала словно парализованная, не шевелилась. А вышла совсем в другую сторону. Кто знает, вдруг он меня на трассе ожидает. Бог есть, дал мне такую силу, да дети мои, мама, я ведь о них-то только и думала. Сиротами бы остались.
— Есть, конечно, Бог, есть, — подтвердила я, не веря, как такое можно испытать. Настя с неделю жила у матери с детьми, пока не узнала, что её мужа убили. Как и кто, я не спрашивала, но уверена, Настёна чиста, она к этому тёмному делу не причастна. Тогда, в девяностые, таких как он «предпринимателей» многих убивали. Сам себе место выбрал. Сам себе…
— Можно, я вас нарисую?
— Меня? Да не надо меня рисовать, иди лучше с ребятишками поиграй во дворе или почитай что-нибудь, напиши родителям письмо. Ты поедешь на каникулы домой, за тобой приедут? — Начала я задавать Игорьку вопрос за вопросом, чтобы отвлечь его от затеи нарисовать мою физиономию. А работала я тогда в Побединской школе-интернате делопроизводителем. Но Игорь упорно настаивал на своём:
— Я вас нарисую, вам понравится, сильно хочу вас нарисовать. Си-и-ильно, — протянул он, с обидой понимая, что упрашивать меня бесполезно. Однако жалко стало его, и я разрулила ситуацию.
— А хочешь, я завтра фотографию сына своего принесу, нарисуешь его портрет? Согласен?
— Хочу, согласен, только не забудьте принести фотку. — На следующий день фотография сына лежала на моём рабочем столе. Вот и перемена, Игорёк тут как тут:
— Это ваш сынок? — слегка расширив глаза, рассматривал фотографию. Стёпке на тот момент было лет двенадцать, не больше, но он так внимательно рассматривал снимок сына, изучая каждую деталь, чему я удивилась и предложила взять снимок на время.
— Бери, только аккуратно отнесись к снимку, такой у меня один. — Раньше на самом деле целая проблема была, чтобы фотографию приобрести. Это надо было съездить в Шегарку или в Томск, сфотографироваться и в назначенное время приехать забрать фотки. Буквально на следующий день Игорь уже тёрся у моего кабинета.
— Ну заходи, Игорёк, что ты там прячешь в руках? Я, конечно, и представить не могла, чтобы он так быстро нарисовал портрет, ну, думаю, рисунки свои показать хочет или ещё что, а в руке вижу скрученный альбомный листок.
— Я вам сына принёс, вот, нарисовал, — и протягивает Шуркин портрет. Тут уж я расширила глаза, да не так как Игорёк, а гораздо шире — удивляюсь:
— Игорёк, да как ты так мог, один в один? Один в один, словно под копирку!
Стёпка стеснительно улыбается, переступая с ноги на ногу, и вытаскивает из кармана штанин фотографию.
— Немножко помял, — протяжно извиняется и разглаживает смятый уголок снимка.
— Ничего, выпрямится. А как ты так быстро да так умело нарисовал? Ты же настоящий художник! Художник!
— Вы так думаете?
— Да не думаю, а так и есть! Игорь, ты меня послушай внимательно и запомни навсегда. Слышишь, навсегда! — твёрдо повторила я. — В дальнейшем это будет твоя работа, это будет твой хлеб!
