Цена твоей Любви полностью

Понятно лишь одно — он точно был в моей комнате.

Стремительно выдыхаю, обнаружив, что тень неудачно падает с окна и создает видимость какого-то силуэта. Моя паранойя переходит все границы, и я со всей дури швыряю палку в сторону, хватаясь ладонями за голову.

Не могу отрицать — мне страшно, и поводов для подозрений более чем достаточно. Рефлекторно сжимаю руки в кулаки и подавляю новую волну истерического смеха. Как оказалось, жизнь без воспоминаний чертовски сложна. Едва ли я помню, кем была до потери памяти.

Осторожно подхожу к телефону и выжидаю несколько минут, не решаясь взять его и посмотреть на экран. Наконец, моё терпение лопается, и я резко подлетаю к подоконнику, отчаянно надеясь на то, что мне позвонил кто-то из знакомых. Пусть будет ненужная реклама или шаблонная рассылка. Моё сердце просто не выдержит и выскочит из груди, если я прямо сейчас не узнаю, как этот телефон появился в моей комнате.

Яркая вспышка экрана заставляет меня сощуриться. Я вчитываюсь в текст и медленно оседаю на пол, чувствуя жуткую усталость. Колени подкашиваются от холодного тона, заданного одним лишь сообщением.

Не так уж много слов. Буквально несколько строк, перечеркивающих и без того хрупкое спокойствие:

«Ты мне очень сильно задолжала, Амелия. Искалечила сердце, а теперь принялась за тело. Одного маленького ножика недостаточно для того, чтобы меня убить. Каждый раз, когда будешь выходить из дома — оборачивайся. Я обязательно буду за тобой наблюдать. А если захочу — влезу в твою комнату и задушу тебя во сне. Но это было бы слишком милосердно, верно?».

Листаю дальше. Это еще не всё. В конце он оставил пометку, выделив строчки жирным шрифтом:

«И только попробуй заблокировать меня. Я тут же постучусь в твою дверь».

Чёрт, мне не спастись от его безумия. Он в буквальном смысле пытается отравить всё, что меня окружает. Лишает любой радости и заставляет думать о том, что каждый день может стать последним.

Сегодня я улыбаюсь, а завтра на мою могилу принесут цветы. Рону известно обо мне всё, а я даже не уверена в том, что он сказал своё настоящее имя.

Нити догадок рвутся и оставляют меня в подавленном состоянии. Я встряхиваюсь, задергиваю шторы, опасаясь наблюдения с улицы, и спускаюсь к маме.

Пришло время для откровенного разговора. Только она может дать ответы на мои вопросы.

По крайней мере, так я думала.

Я медленно иду по коридору, тщательно разглядывая потолок и стены. Мне начинает казаться, что весь дом напичкан камерами, от которых нельзя скрыться. ОН в любом случае следит. Остается надеяться на небольшую передышку. Мне нужно время, чтобы во всем разобраться. То, что говорил Рон, просто не может быть правдой.

У меня сложный характер, я вспыльчивая и временами агрессивная, но я — не чудовище, уничтожившее собственную сестру.

Подмечаю все детали — от количества фотографий в рамках до цвета обоев. Замираю, напряженно разглядывая дверь, за которой находится комната, принадлежащая Монике. Мама строго-настрого запретила туда входить и закрыла дверь на ключ. Все мои вопросы она игнорировала и тут же переводила тему.

Это еще сильнее сбивало с толку. Ясно же, что дело нечистое. Иначе не было бы столько тайн и секретов.

Решительно захожу на кухню, сажусь за стол и облокачиваюсь о спинку стула, прожигая маму глазами. Резко спрашиваю:

— Моника встречалась с кем-то?

Подмечаю, как быстро она меняется в лице. Добродушная улыбка сползает. Губы растягиваются в пренебрежительном и крайне недобром оскале:

— Почему ты спрашиваешь? — её тон холоден. Говорит отчужденно и сухо, словно мы обсуждаем нашего самого злейшего врага.

— Мне нужно знать. Возможно, это поможет освежить в памяти некоторые моменты.

Её руки начинают мелко подрагивать. Мама тянется к чашке и роняет её на пол. Мне очевидно, что она нервничает и негодует. Почему-то тема Моники и её жизни стала табу. Чем-то крайне запретным и не подлежащим обсуждению.

Я встаю с места и поднимаю осколки. Навожу порядок и после минутного молчания подхожу к маме.

— Почему мы не можем поговорить о ней? — взволнованно спрашиваю, совершенно сбитая с толку. — Она — твоя дочь. И моя сестра. Близняшка. Самый дорогой человек. Что странного в моих вопросах? Это нормально, что я хочу вспомнить, какой она была.

— Она была моей дочерью. Её больше нет, Амелия, смирись. Незачем бередить старые раны, — подходит к шкафу и достает таблетки, — лучше выпей. Ты вчера и так пропустила прием.

Рефлекторно тянусь к упаковке и тут же себя одергиваю. Хмурюсь, выражая негодование, и требовательно говорю:

— Ответь на мой вопрос.

Она окидывает меня усталым взглядом и качает головой:

— Это в прошлом, — задумчиво протягивает, — иногда мне кажется, что лучше бы ты и не вспоминала. Поверь — твоя сестра была далеко не ангелом.

— Ты постоянно говоришь о Монике, как о моей сестре, но ведь она была и твоей семьей. Я не отстану, пока ты не ответишь. В конце концов, я доверяю только тебе. Пожалуйста, расскажи мне что-нибудь о ней.