Я делаю один шаг, Рон — два. Подбирается ко мне, как зверь, специально оттягивая неизбежное. Наслаждается сладкой игрой. Заводит добычу в ловушку, чтобы впитать в себя каждый мой вздох. До болезненного скрипа. До потери сознания.
— Прекрасно, что наши чувства взаимны, — мрачный голос не предвещает ничего хорошего.
Я не успеваю даже отшатнуться — Шмидт одним махом преодолевает всё расстояние между нами, хватается за мои волосы и оттягивает голову назад.
За спиной кухонный шкаф, а впереди — сумасшедший маньяк. Некуда бежать. Дверь закрыта, и едва ли я смогу добраться до окна, чтобы выпрыгнуть из дома. Он гораздо быстрее и сильнее меня.
Горячая ладонь ложится на шею, не позволяя отвернуться. Меня поглощает безысходность. Даже в том доме, где он держал меня взаперти, я чувствовала призрачную надежду. Тогда я еще не знала, что у Шмидта давно сорвало крышу.
А сейчас пазл понемногу складывается, и от несправедливости мне хочется закричать во всю глотку. Чтобы мужчину пробрало до костей. Чтобы не посмел коснуться моего тела.
— Хочешь, я дам тебе выбор? — вкрадчиво шипит, губами касаясь мочки уха.
Мама может в любую минуту вернуться домой. Возможно, именно поэтому он передумал?
— Какой? Ты же меня в любом случае растерзаешь.
Шмидт не знает слова: «Нет». Он берет то, что хочет, и без раздумий втаптывает в грязь остатки разбитого сердца. Ему плевать на желания других людей.
— Завтра вечером ты приедешь ко мне и сделаешь всё, что я захочу. Наденешь вещи из того пакета и не издашь ни звука. Никаких криков, слёз и прочей херни. Даже дышать будешь только с моего разрешения, — в ледяных глазах загораются лукавые искры.
Цепкий взгляд опускается ниже, к груди, шумно вздымающейся от страха. Для меня достаточно лишь одного слова: «Завтра».
Это значит — не сегодня. Отсрочка, пусть и кратковременная, безумно ободряет. Сейчас я бы согласилась на что угодно, даже добровольно продалась бы ему в рабство, поэтому я без раздумий киваю головой, чувствуя слабые всполохи надежды.
— Хорошо. Я согласна, — уверенно отвечаю.
Кончики пальцев дрожат, сердце отдается у меня в ушах. Морозное покалывание в районе затылка проходится по коже, тут же сменяясь обжигающей лавиной от грубой руки Шмидта.
До завтра я вряд ли смогу что-то разузнать, но, по крайней мере, успею морально подготовить себя к тому, что должно произойти. Он всё равно не оставит меня в покое и будет мучить, разбивая на мельчайшие кусочки остатки моей души.
Есть лишь один выход — дать ему то, что он хочет. Рано или поздно Шмидт наиграется и поймет, что мной он никогда не сможет заменить Монику. И тогда я наконец-то обрету свободу, чтобы вспомнить настоящую себя.
— Повтори, — холодно приказывает, пронизывая жестким взглядом.
— Я…я согласна, — поспешно отвечаю, боясь, что он может передумать.
— На что ты согласна? — вынуждает произнести это вслух. Втягивает носом воздух возле моей шеи и с наслаждением прикрывает глаза.
— Я сделаю всё, что ты захочешь. Не буду кричать и плакать. Молча стерплю любые твои действия.
— Почему я должен тебе верить? Один раз ты уже обманула меня, — криво улыбается, но черные глаза остаются холодными. Бездушными и звериными.
— Ты мне наглядно показал, что даже в полиции у тебя есть связи. Я поборю свой страх и приеду. Пожалуйста, поверь мне, — дрожащей ладонью касаюсь стальной груди, чувствуя, насколько напряжено его тело.
Очевидно, что он пытается забыть Монику. Ждёт послушания. Понимает, что всполохи отчаяния, которые исходят от меня, не позволят ему представить сестру на моем месте.
И я сделаю всё для того, чтобы в конечном итоге Шмидт забыл обо мне, ведь подделка всегда останется подделкой. Кратковременной заменой. Ненужной вещью. Жалким заменителем с очень горьким привкусом.
— Если ты попытаешься сбежать, я тебя найду. Перерою весь город и пойду по головам. Лучше не зли меня — могут пострадать совершенно невинные люди. Ты меня поняла?
— Да.
В следующее мгновение он резко отстраняется. Медленно идёт к выходу, заставляя считать каждый гребаный шаг.
Нервы сдают. Еще немного, и я расплачусь на месте. Отчаянно покусываю губы, сдерживая крик. Он может за одну секунду оказаться рядом и передумать. Взять меня, как дворовую шавку, и распалить до предела, со всей дури бросая в костер обжигающей боли.
Я задерживаю дыхание. Остается лишь один шаг.
Шмидт замирает, резко дергает на себя ручку, и та с легкостью поддается ему, разрезая тишину хлестким, металлическим скрипом.
Хрипло бросает, не оборачиваясь:
— Запомни — завтра ты будешь принадлежать мне, — его слова насквозь пропитаны сорванным самоконтролем и больной одержимостью.
Конечные сроки установлены.
Шах и мат. Он буквально поставил меня на таймер.
— Завтра, — тихо шепчу, вздрагивая от осознания.
У меня есть ровно двадцать четыре часа на то, чтобы подготовиться. Я должна привыкнуть к чувству страха и сжиться с ним до основания, ведь Шмидт — не тот мужчина, который будет довольствоваться малым.
Он врежется в мою память и уничтожит. Бросит в безысходность, безжалостно терзая моё тело.
