Центурионы полностью

Вдруг темноту разорвала автоматная очередь, близко, всего в нескольких метрах. Бюселье ощутил толчок в плечо и внезапную острую боль. Джип катился вниз по склону, должно быть, он отпустил тормоз — уже не помнил. Он завёл двигатель. Над головой прошли очереди — две, три. Он включил фары. Горячая кровь капала на ладонь, и Бюселье чувствовал, как немеет левая рука. Переключая передачу, он развернул машину.

Всё, что он знал — нужно как можно скорее добраться до лагеря Первой Роты, предупредить капитана Эсклавье и поднять всех на ноги. Если действовать достаточно быстро, лейтенанта и Бистенава ещё можно будет спасти.

Когда он проезжал мимо поста охраны, по нему чуть было не открыли огонь.

— Что случилось? — спросил сержант.

— Быстрее, тут беда… Быстрее, ради Бога… Уберите заграждение. Капитан Эсклавье…

В эту минуту Бюселье потерял сознание. В чувство его привёл стакан воды, выплеснутый в лицо. Он был в лазарете, лежал на носилках. Над ним стоял капитан Эсклавье вместе с Диа, военврачом-негром. Букелье заметил, что руку ему перевязали.

— Быстрее, быстрее…

Он услышал снаружи шум двигателей фургонов джи-эм-си и беготню.

— Рассказывай, — сказал Эсклавье.

Он рассказал.

— Дурни! — с болью воскликнул капитан.

Эсклавье открыл окно и оглушительно заревел:

— Первая рота! Готовьтесь выступать!

— Я хочу с вами, — сказал Бюселье.

— Он может идти, — подтвердил Диа. — Всего лишь мякоть задело. И я тоже иду, потому что мне очень нравился Мерль.

Бюселье внезапно осознал, что все говорят о лейтенанте Мерле так, будто тот уже мёртв. Он хотел закричать, что это неправда, что это не может быть правдой, потому что никто не имел права убивать лейтенанта Мерля.

На гребне холма перед мештами они нашли два распростёртых тела — с перерезанными глотками, вспоротыми животами и засунутыми в рот половыми органами. Фары грузовиков осветили это ужасное зрелище.

Су-лейтенант Азманян отметил, что тела были повёрнуты в сторону Мекки, словно животные, принесённые в жертву. Он слышал, что когда-то турки делали то же самое в Армении. Су-лейтенант отвернулся и его вытошнило.

Резервисты медленно вышли вперёд с оружием в руках и образовали безмолвный круг. Они стояли не шевелясь, прикованные к этому зрелищу.

Бюселье дрожал с головы до ног — он перестал замечать боль в плече.

— Дай мне автомат, — сказал он Мужену, — я иду в мешты.

Послышался ропот солдат:

— Мы все идём.

Капитан Эсклавье появился в центре круга, и никогда прежде его не видели таким высоким и грозным. Не говоря ни слова, он расстегнул пояс и снял снаряжение и револьвер, оставив только кинжал в руке.

— Только мужчин, — сказал он сухо. — Не трогайте женщин и детей, только мужчин, и только кинжалами — чтобы те, у кого хватит мужества, могли хотя бы защититься.

— Феллага, сделавшие эту работу, ушли, — мягко заметил Диа. — Те ребятки ничего не стоят.

Следуя примеру Эсклавье, солдаты снимали снаряжение, бросали винтовки, автоматы и гранаты, оставляя только кинжалы.

Их ярость, жажда крови и мести были настолько сильны, что они казались почти спокойными и равнодушными.

Они медленно двинулись к безмолвным мештам — и не ощущали ничего, кроме лёгкой усталости, своего рода странной жажды, что гнала их вперёд.

Эсклавье снёс дверь ударом плеча. Никто из арабов не сопротивлялся.

Уже поднималось солнце, когда появился Распеги, задумчиво посасывая трубку — ему доложил обо всём Диа. Двадцать семь мёртвых мусульман лежали в ряд — их глотки были перерезаны, а головы повёрнуты на Запад, в сторону Рима. Вокруг тел уже жужжали и пили кровь мухи.

— Ну и наворотил ты дел! — сказал Распеги.

Эсклавье сидел по оливой, прислонившись спиной к стволу. Он был очень бледен, черты лица заострились, а под глазами залегли тёмные круги, будто после недавней изнурительной болезни — он слегка дрожал, замёрзнув.

Распеги осторожно приблизился, словно боялся напугать его:

— Филипп… Филипп…

— Да, господин полковник.

— То, что ты сделал, не очень-то красиво.

— Не сделай я этого, они бы вырезали всех, включая женщин и детей… И я бы не смог их удержать.

— Я бы предпочёл, чтобы ты использовал гранаты и автоматы и всё уничтожил. Ножи превращают войну в убийство. И вот мы творим то же самое, что и они, так же пачкая руки. Но, может быть, так было надо, и нам стоило с чего-то начать, раз уж пришлось спуститься с высот на равнину и уродование Мерля и Безштанов оскорбило нашу мужскую гордость. Это первобытный человек, а не солдат, дал отпор, устроив эту резню. Собери людей, Филипп, мне нужно с ними поговорить.

Распеги взобрался на большой камень над телами. Первая рота стояла перед ним — сто пятьдесят человек, раздавленных отвращением, страхом и ненавистью к войне, на грани бунта, готовые на всё, чтобы забыть только что содеянное, и в то же время, связанные вместе кровью и ужасом, чувствуя себя как никогда близкими друг другу.

Распеги негромко заговорил, уставившись на свои ботинки.

— Господа…

Обращаясь к ним таким образом, он немного возвращал им утраченное достоинство.