Распеги, заняв здание школы, приказал полностью убрать колючую проволоку вокруг него. «Всё на что она годна — впиваться человеку в зад, когда он возвращается вечером впотьмах», — пояснил он.
В классной комнате, где до сих пор стояли парты и висела школьная доска, он собрал всех руководящих членов местного общества: каида Джемаля и его брата, мэра Весселье, представителя мозабитских торговцев, председателя ассоциации ветеранов и капитана Муана. Буафёрас, Глатиньи, Эсклавье и Мерль, чья рота резервистов окружила школу, смешались с ними. Ахмет находился на встрече как официальный переводчик, и брат каида Джемаля, знавший, какую роль Ахмет сыграл в мятеже, то и дело бросал на него восхищённые взгляды.
Распеги стоял на трибуне с куском мела в руке. Офицеры и влиятельные гражданские сидели за партами и невольно копировали школьников, опираясь на локти, шаркая ногами и почёсывая носы.
Мерль затаился за спиной Эсклавье и снова перечитывал письмо Мишлин.
Оливье, любимый мой,
С тех пор, как ты уехал в Алжир, я всё обдумала и теперь знаю, что люблю тебя как глупенькая стенографисточка и, точно в песне, «пока не настанет свету конец».
В юности мы играли в эту жестокую и коварную игру: ненавидели друг друга, любили, рвали друг друга в клочья, заставляли ревновать. Когда ты вернулся из Индокитая, я не могла не играть дальше, и, кроме того, ты знаешь, как я люблю шокировать людей. Я хорошо провела время, делая из моего малыша Оливье пугало для всех туренцев.
Я рада, что ты покинул наш город, хлопнув всеми дверями, рада, что ты в Алжире, зарабатываешь не больше 80 000 франков в месяц и рискуешь быть убитым, пока мой верный супруг, «малыш Безег», получает в десять раз больше за то, что бродит по барам и смотрит украдкой на маленьких мальчиков.
Но мне хочется кричать, когда я остаюсь одна в комнате. Я капитулирую, Оливье. Я попрошу развод и приеду к тебе. Жена или любовница, я буду жить с тобой, и на этот раз буду знать своё место, которое принадлежит каждой женщине — не рядом с любимым мужчиной, но чуть позади.
Я люблю тебя и всегда к твоим услугам.
МИШЛИН
Мерлю очень хотелось зачитать это письмо своим товарищам, но Пиньер носился где-то по горам, а что до остальных — на днях вечером он слышал, как Буафёрас сказал Эсклавье:
— Нет для женщин более чуждого мира, чем мир солдат, священников и коммунистов, под кем я понимаю сражающихся солдат, воинствующих коммунистов и священников, проповедующих Евангелие…
Эсклавье, который гонялся за девушками, как за дичью, но никогда не бывал в них влюблён, склонен был согласиться.
Они дразнили его и называли неоперившимся юнцом. Они отказывались понимать его, наверняка, потому, что никогда не знали радости просыпаться утром рядом с красивой молодой девушкой, которую ты любил всю ночь.
Распеги, писавший что-то на доске, сделал ему выговор, точно школьный учитель.
— Раз уж ты здесь, Мерль, то можешь быть и повнимательней.
Оливье быстро сунул письмо обратно в карман, как будто боялся, что его могут отобрать. Он увидел, как Ахмет улыбнулся ему, и улыбнулся в ответ.
— Всё сводится к следующему, — сказал Распеги. — Если мы не сможем получить хоть какие-то сведения, мы никогда не доберёмся до этой шайки — фермы и посевы всё так же будут сжигать дотла, террор всё так же будет делать жизнь невыносимой… Нам нужна нить — нить, которая приведёт нас к банде. Эту нить можно найти в городе. Дайте мне один лишь кончик, и я скоро прослежу путь до Си Лахсена. Вы что-нибудь знаете, мэр? А вы, каид Джемаль, или кто-нибудь ещё? Вы напуганы? Привыкать к страху так же плохо, как привыкать к болезни.