Этим он предостерегал Изабель, если та ещё не знала, что де Глатиньи был отцом большого семейства. «Любая женщина, — подумал Пюисанж, — испытывает ужас перед такими мужчинами-кроликами».
С самого приезда в город Алжир он положил на Изабель глаз и продолжал плести вокруг неё хитроумные сети.
Де Глатиньи представил ему Эсклавье.
— Рад знакомству, капитан. Ваше имя мне, конечно же, известно. Прославленное имя нашей Республики…
Изабель взглянула на капитана с новым интересом. Пюисанж был невыносим. Он повернулся к Изабель, прекрасно осознавая её горячий национализм и привязанность к земле Алжира:
— Это имя может ничего вам не говорить, мадам: дело Дрейфуса, Народный фронт 1936 года, Борцы за мир, Стокгольмское воззвание. Конечно, раз уж капитан здесь, с нами, он совершенно на другой стороне.
Лицо Эсклавье побелело.
— Вы, кажется, забыли о деятельности моей семьи во время Сопротивления, господин полковник, не говоря уже о той роли, которую сыграл мой дядя Поль — представитель генерала де Голля. Наш министр-резидент был одним из его ближайших друзей. Я едва осмеливаюсь его навещать, потому что ему не терпится взять меня на службу в своё военное ведомство, тогда как по складу характера я предпочитаю действовать… в горах.
Де Глатиньи по достоинству оценил эту стычку. Эсклавье только что нанёс удар точно в цель. Пюисанж из кожи вон лез, чтобы поступить на службу в военное ведомство министра, а его ужас перед сражениями и кампаниями стал в армии легендарным.
К ним подошёл профессор геологии. Линзы его очков напоминали увеличительные стёкла, за которыми его глаза, казалось, плавали, как пара рыб в аквариуме. Он был страшно худ, с медно-красным загаром, характерным для Сахары, и носил плотную зимнюю одежду — с развязанным шнурком на одном ботинке. Профессор спросил капитана:
— Вы сын профессора Этьена Эсклавье, не так ли? Я восхищён!
Он схватил Филиппа за руку и начал энергично её трясти — очень неожиданно от такого скелета.
Видя, что всё идёт совсем не так, как ожидалось, Пюисанж заковылял обратно к своему генералу. Но невинное удовольствие, которое этот почтенный человек получал от хорошего обеда, что вот-вот должны были подать в прекраснейшей обстановке города Алжир, распалило его ещё сильнее. Он решил испортить генералу вечер и наклонился к нему.
— Я чуть не забыл, господин генерал. Главнокомандующий хочет получить подробный отчёт для Министерства обороны о ситуации в Алжире. Он хотел бы увидеть его к утру понедельника.
— Проклятье! — сказал генерал. — Вот и плакало моё воскресенье… Ситуация… ну… вы знаете её так же хорошо, как и я, Пюисанж…
— Отчёт нужен министру, чтобы поставить вопрос перед Ассамблеей… И он должен внушать бодрость, не скрывая, при этом, известных фактов…
Подали консоме с мадерой.
Поль Пелисье наблюдал за своей женой, другой Изабель, женщиной, которой она внезапно становилась, когда хотела понравиться незнакомцу: её глаза искрились, кожа сияла, голос звучал теплее. Сам он имел право только на замкнутое выражение лица, на безвольное и безответное тело. Последние шесть месяцев они спали в разных комнатах.
Он заметил Берта, который тоже смотрел на неё и тоже, как он, страдал, но ему не посчастливилось хотя бы раз или два подержать Изабель в своих объятиях — то ли удача, то ли разочарование.
Изабель пыталась соблазнить капитана, сидевшего рядом — она демонстрировала всё своё очарование, но, конечно, избавится от него раньше, чем он сделается её любовником. Бывали моменты, когда Поль радовался, что его жена фригидна.
Его собственной соседкой была Монетт. Он знал, что маленькая дурочка легла в постель с Тремажье, надеясь женить его на себе. Он почувствовал желание сделать гадость:
— Ну, Монетт, ты что-нибудь слышала об Альбере последнее время?
Молодая девушка покраснела и опустила голову.
По другую сторону от неё Бонфис и Маладьё, прямо через голову сидевшей между ними маленькой актрисы, обсуждали свои рабочие дела. Он прислушался. Маладьё говорил о планах по строительству нового жилого комплекса в Эль-Биаре. Поль был прямо заинтересован в этом — если проект осуществится, стоимость принадлежащей ему земли увеличится втрое.
Недвижимость и сделки на фондовой бирже увлекали его так же сильно, как и азартные игры, зато никогда не интересовали виноградники и цитрусовые деревья. Дни колонов были сочтены. Изабель всё ещё ощущала сильную привязанность к этой земле, но была попросту сентиментальной. Поль считал себя кем-то более современным, человеком времени, с интернациональным кругозором, не уступающим нью-йоркскому брокеру с его привычками к роскошным отелям. Лето на Лазурном берегу или Балеарских островах, зима в Швейцарии. У него было определённое пристрастие к этой стране с её стабильными финансами, и он был далеко не равнодушен к уважению, которое её жители проявляли к деньгам… Он провёл три месяца в тамошнем санатории и сохранил приятные воспоминания об этом времени стерильного полубессознательного состояния.
Когда он уезжал в санаторий, старик Пелисье сказал отцу Поля: