Это случилось по возвращении из Парижа. Там в его жизни было несколько девушек, но у него никогда не получалось удержать их надолго, потому что наступал день, когда он не мог не назвать их шлюхами — во многих случаях они и были шлюхами, но им не нравилось, когда об этом напоминали.
В Париже он часто встречался с французскими студентами из Алжира, которые относились к нему как к более или менее равному. Он сменил мусульманское имя Ахмед на Пьер — разве во времена святого Августина его предки не были христианами?
Объединившись, жители города Алжир, образовали единый фронт против
Аруш обосновался в европейском квартале города Алжир, он нашёл своих товарищей, но не понял, что многое изменилось.
Однажды вечером, после профессионального ужина, он пошёл с ними в ночной клуб, затем — не без поощрения с её стороны — слишком явно заигрывал с сестрой одного из своих друзей. Друг тут же вышел из себя:
— Какого чёрта этот черномазый себе позволяет?! Он забыл кто он есть!
Потом его прилюдно избили и вышвырнули вон. С того самого дня ненависть вытеснила все остальные чувства в его сердце.
Он знал, что не станет говорить. Он чувствовал, что парашютист, несмотря на свою красивую решительную рожу, был слабаком, полным противоречий, представителем расы фразеров.
Пусть себе плетёт слова сколько душе угодно! Между тем минуты шли своим чередом. Капитану нипочём не отыскать бомбы, которые были хитроумно спрятаны в упаковочных ящиках с консервами и уже заложены в магазинах, благодаря помощи курьера. Они сработают в половине десятого.
Эсклавье тщательно взвешивал сказанное, ломая голову, чтобы найти какой-то аргумент, основанный на разуме и человечности который мог бы пронять это неподвижное непреклонное тело, сидящее в кресле с белым чехлом.
Помимо воли, всё, что он мог предложить — истрёпанные теории своего отца о ненасилии. Слова звучали фальшиво, и фразы, не находя отклика, угасали в пустоте.
Капитан подметил едва заметный взгляд Аруша на часы, и выражение облегчения на его лице, когда пробило одиннадцать, хотел он только одного — выиграть время.
Эсклавье попробовал другой подход.
— Аруш, — сказал он внезапно сухим тоном, — меня самого однажды пытали. Я знаю, каково это, и знаю, что любого можно разговорить, потому что в конце говорят все…
И, хотя Аруш не сводил глаз с часов, он приступил к этому признанию, которое было настолько мучительным, что пот выступил на лбу и стало перехватывать дыхание:
— Это было в 1943 году, Аруш. Меня третий раз забрасывали в оккупированную зону — и внизу меня ждали немцы. Прежде чем я успел выпутаться из лямок парашюта и выхватить револьвер, меня схватили и надели наручники.
Аруш взглянул на него почти с удивлением, затем снова перевёл взгляд на часы.
— Тяжело переносить не столько избиение, Аруш, сколько его ожидание и незнание какой будет боль. Тот гестаповец носил чёрное, очки в стальной оправе и был гладко выбрит. Он не переставал задумчиво разглядывать свои руки, как будто они напоминали ему о чём-то неприятном. Меня напугал не он, а кое-что за его спиной — часы, похожие на эти. Меня пугало то, что должно было произойти.
Он спросил кто я и какое у меня звание, о моём задании ему было известно всё — взорвать управление завода, — но куда больше его интересовали имена тех, кого я должен был предупредить, если что-то пойдёт не так, спасательного отряда… Так или иначе, сказал он мне, здесь говорят все, и то, что вы у нас в руках — доказывает это. Я дам вам полчаса на то, чтобы всё обдумать.
После этого я стал наблюдать за часами, как вы, Аруш, наблюдаете за ними сейчас — с их толстенькими тритонами, дующими в трубы, и минутной стрелкой, которая начинала свой путь. Не хотите ли сигарету, Аруш? Немец предложил мне одну, прежде чем оставить меня.
Инструкции, которые нам дали в Лондоне, были довольно простые: держать язык за зубами достаточно долго, чтобы сети смогли принять нужные меры безопасности. Этот промежуток времени никогда точно не определялся.
И вот, пока я смотрел на эти часы, я продолжал убеждать себя, что не стану болтать, что лучше буду изувечен на всю жизнь, чем проговорюсь, что если что-то случится, я должен пойти в один книжный магазин на улице Гинмер в городе Ван и попросить редкое издание, которое заказал мистер Дюваль…
Я представлял себе владелицу книжного магазина пожилой седовласой дамой, которой уже нечего ждать от жизни… тогда как мне было всего двадцать лет. Сколько вам лет, Аруш?
Аруш, не отвечая, пожал плечами, не в силах оторвать взгляда от часов.
— Немец не проявил никаких эмоций — ни ненависти, ни жалости, ни даже намёка на любопытство. Он, собственно, сказал мне: «Не думаю, что информация, которой вы располагаете, окажет хоть малейшее влияние на конечный исход войны, какая бы сторона ни победила, но то, что вы испытаете, останется с вами на всю оставшуюся жизнь».