— Аруш отвечает за сеть бомб в городе Алжир. По крайней мере, вся информация, которая поступает ко мне прямо сейчас, заставляет меня так думать. Завтра утром, в момент объявления всеобщей забастовки, в разных европейских магазинах города должны взорваться пятнадцать бомб. Что бы ни случилось, это не должно произойти, и Аруш точно знает, где заложены эти бомбы.
— Ну и что мне с ним делать? Привести его тебе?
— Нет, мне нужно позаботиться о стачке — тебе придётся разобраться с ним самому.
— Как?
— Это твоё дело.
Эсклавье повторил свой вопрос:
— Как?
И костяшки его пальцев побелели, когда он крепче стиснул телефонную трубку.
Но Буафёрас свою уже положил.
На вилле, где жил Эсклавье, не было отопления, и там стоял страшный холод. Он закурил сигарету и закашлялся — он много курил, чтобы унять тревогу, доходившую почти до страха, которую ощущал с тех пор, как первые джипы его роты отправились на облаву подозреваемых.
Эсклавье позвал дневального и велел привести Аруша.
Он устроил свой кабинет в маленькой гостиной виллы. Здесь были стулья и кресла в белых чехлах, пианино, и напротив него, на каминной полке, — бронзовые часы, которые поддерживали дельфины. Сейчас часы показывали четверть десятого и нарезали время круглым маятником.
Похожие часы стояли в Ренне, в кабинете начальника гестапо, с таким же нелепым оформлением, таким же позолоченным циферблатом, и такими же чёрными римскими цифрами. Возможно, именно эти часы вызывали у Эсклавье тревожное предчувствие.
Дневальный втолкнул Аруша в комнату. У него оказалось худое бледное лицо, глубоко посаженные глаза, а поверх одежды — пальто из верблюжьей шерсти. На то, чтобы повязать галстук времени у него не нашлось, но он застегнул воротник рубашки. При разговоре, его губы изгибались, обнажая белоснежные зубы, такие же заострённые, как у некоторых дикарских племён Африки.
— Итак, вы наконец-то решили освободить меня, господин капитан? Это не помешает мне выдвинуть обвинение против вашего произвола.
— Где бомбы, Аруш?
—
Эсклавье заметил это проявление тщеславия, но напомнил себе, что у многих дантистов во Франции его тоже хватало.
— Завтра, в девять часов утра, едва откроются европейские магазины, должны взорваться пятнадцать бомб — где они?
Аруш слегка вздрогнул, словно его укололи, затем взял себя в руки.
— Вы должно быть путаете меня с кем-то. В Кабилии много Арушей.
— Но только один Аруш — дантист с улицы Мишле, сто семнадцать.
Зазвонил телефон. Это снова был Буафёрас.
— На этот раз, — сказал он, — всё точно. Он невысокий, узколицый, у него шрам на челюсти и деформирован мизинец на левой руке, лет самое большее тридцать.
— Это он и есть.
— Раз уж такое дело, спроси его о некоем Кхаддере-Позвонке. И не забывай: бомбы должны взорваться завтра утром, как раз в тот момент, когда все покупатели, которые не смогли сделать покупки в своих обычных магазинах, хлынут в продуктовые отделы «Присюник» и «Монопри»[230]. Ты должен заставить его рассказать, на какое время и в каких магазинах заложены эти бомбы. Как только получишь информацию, я вышлю четыре группы разминирования — они уже наготове.
Эсклавье положил трубку.
— Аруш, люди уже готовы обезвредить бомбы — заканчивайте с этим сейчас же, и поскорее. А потом мы поговорим о Кхаддере-Позвонке.
Аруш поднялся и стал ломать себе руки, чтобы не закричать о своей ненависти прямо в лицо парашютисту.
— Вы закончили корчиться? — сухо спросил его капитан. — Я спешу.
Аруш усмехнулся:
— Вас ждёт девушка?
— Именно так — женщина.
— Пока Алжир горит, всё о чём вы можете думать — прелюбодействовать, словно свинья. Но завтра весь город Алжир взлетит на воздух, и, возможно, ваша подружка вместе с ним.
Эсклавье пришлось сделать над собой усилие, чтобы сдержать гнев и не ударить маленького дантиста по лицу.
— Где бомбы?
— Не скажу. Кроме меня не знает никто. С таким же успехом вы можете идти к своей женщине прямо сейчас. Ваши саперы могут хоть всю ночь обыскивать магазины города, но ничего не найдут. Можете убить меня, можете меня пытать, я с наслаждением умру от ваших рук, потому что завтра…
— Я и вправду могу заставить вас заговорить…
Часы пробили десять, издав слабый позвякивающий звук, похожий на звук старой музыкальной шкатулки.
— …но я не стану, доктор Аруш — это противоречит всем моим принципам. У вас есть свои причины сражаться, у меня — свои, но это никак не относится к бомбам, которые взрываются и убивают женщин и детей. После разговора я передам вас полиции, и вы сможете решить вопрос с ними, но предварительно позвоните своему адвокату, и я лично прослежу, чтобы не произошло ничего предосудительного.
— Нет.
Аруш провёл пальцами по своему шраму в надежде, что он возродит ненависть, придававшую ему сил. Он вспомнил удар в лицо, от которого отлетел в сторону, а потом удар ногой, что сломал ему челюсть.