Начали сказываться жара, усталость, отсутствие воды. На третий день они достигли Туан-Зяо, перекрёстка R.P. 41[18], ведущей из Ханоя в Лай-Тяу. Окрестный лес кишел солдатами, кули и грузовиками, был набит складами провианта и штабелями боеприпасов. Это оказалась большая, замаскированная база армии, атаковавшей Дьен-Бьен-Фу. Пленных разместили в полумиле от дороги, в крохотной тайской деревушке на холме, окруженном зарослями бамбука. Там им предоставили двадцатичетырёхчасовой отдых, в котором они остро нуждались.
Отряд ещё не спаялся в единое целое. Позже, принадлежавших к нему стали называть «Л.З.» или «Лукавые змии», поскольку они оказались на редкость невосприимчивы ко всем формам пропаганды, имели ярко выраженный вкус к воровству и спорам и стали своего рода гениями использования любых слабостей Вьетминя.
В то время, когда начался их долгий поход, они ещё не достигли этой стадии.
Лакомб обращался к часовым всё более и более подобострастно и называл их «господин» — форма обращения, которую они тщетно требовали от других пленных.
Эсклавье немедленно оскорбился на это.
Буафёрас, казалось, жил только для себя. Он никогда не оказывал товарищам ни малейшей помощи и ограничивался тем, что нёс котёл с рисом, когда наступала его очередь — без всяких усилий шагал по тропе, и его босые ноги с цепкими пальцами впивались в грязь.
Де Глатиньи изредка напускал на себя вид. Лейтенант Мерль однажды попросил помочь ему с каким-то делом:
— Ты не поможешь мне, Глатиньи?
— Дорогой мой лейтенант, я привык, чтобы мои подчинённые обращались ко мне по званию, а не с фамильярным «ты», особенно когда моя форма состоит из пары грязных шорт, а мои привилегии сводятся, подобно вам, к подчинению забавному зелёному человечку, который полгода назад был велорикшей.
Махмуди говорил мало, но не раз, когда раздавали еду, товарищи замечали негодование в его глазах, как будто он думал, что они смеются за его спиной, потому что он алжирец и мусульманин.
Для всех пленных Лагерь № 1 представлялся чем-то вроде земли обетованной, где в тени гигантских манговых деревьев они проведут несколько дней в ожидании освобождения, куря приторный табак, поедая рис и сушёную рыбу, и подрёмывая во время каких-то невнятных лекций Голоса.
Небо затянули тяжёлые чёрные тучи, предвещавшие сезон дождей. Они скрыли горные вершины за тёмно-зелёным одеялом, которое простиралось до самого горизонта.
Однажды, ближе к вечеру, они услышали гул самолётов — это оказалась большая группа бомбардировщиков. Они сбросили бомбы на горы, и взрыв эхом разнёсся по долинам, как далёкий гром.
На джипе подъехал Голос и немедленно собрал пленных, чтобы сообщить им о вероломстве французского высшего командования:
— До падения Дьен-Бьен-Фу вьетнамская делегация в комиссии по перемирию предложила французскому командованию прекращение воздушных налётов, чтобы облегчить эвакуацию раненых и транспортировку пленных. Французское командование дало своё согласие. Но вчера, без всякого предупреждения, это временное перемирие было нарушено. Французский главнокомандующий в своём сайгонском дворце ни в грош не ставит раненых или пленных среди своих войск. Всё, чего он хочет — продлить войну в интересах разжиревших колонизаторов и банкиров. Вчера колонна французских пленных, состоящая из ваших унтер-офицеров и солдат, была разбомблена вашим самолётом. Несколько человек погибли. Чтобы избежать этой опасности, мы собираемся провести вас через нагорье мяо ночью. Отправимся на закате.
— Должен сказать, что это немного чересчур, — заявил Лакомб. — После всего, через что нам пришлось пройти, взять и сбросить на нас бомбы!
— Через что тебе пришлось пройти? — требовательно спросил Эсклавье. — Ты всё время просидел в штабе, обжираясь пайками, которые должны были прислать нам.
Изрядно бледный де Глатиньи вмешался в разговор:
— Я очень хорошо знаю генерала. Если он счёл нужным нарушить временное перемирие и возобновить воздушные бомбардировки, то по очень веской причине.
Но он чувствовал, что никто с ним не согласен, и услышал издевательский голос лейтенанта Мерля:
— Генерал сидит изрядно далеко в Сайгоне. Сегодня вечером, скорее всего, он даст отсосать своему бою или какой-нибудь
Затем и Пиньер высказал своё мнение:
— Будь у генерала хоть капля порядочности, он пошёл бы с нами или пустил бы себе пулю в лоб.
Де Глатиньи захотелось закричать вслух:
«Но я здесь, с вами, разве нет? Неужели вы не понимаете, что я здесь, как и Лескюр, который пришёл на место своего брата — потому что генерала тут быть не могло?»
Буафёрас только отметил:
— Не в этом дело — в любом случае это совершенно не важно.
Из своих жилищ пленные видели долину, дорогу, которая вилась через рисовые поля, и высокую траву, опоясывающую опушку леса.