Внизу снова послышался шум автомобильного движения. Теперь грузовики могли проехать, и их рёв на каждом повороте становился громче, по мере того как конвой постепенно приближался к колонне пленных. Французам приказали отойти на обочину, и чёрные машины, похожие на огромных неуклюжих жуков, неспешно прогрохотали мимо них.
Склоны становились всё круче, люди скользили и пошатывались на тропе, пот капал им в глаза. Некоторые упали, и товарищам пришлось помочь им снова подняться. Махмуди, положив руку на плечо Лескюра, помогал ему, как в чаду. Пиньер, скорчив зверскую рожу, взял вещмешок Лакомба, который бесстыдно захныкал:
— Я никогда не годился для того, чтобы быть солдатом, меня не учили таким вещам.
— Тогда какого чёрта ты пошёл в армию? — резко спросил Пиньер, подталкивая его вперёд.
— У меня двое детей…
Неся котёл с рисом на бамбуковом шесте, Буафёрас плёлся вместе со всеми, легко и ритмично двигая плечами, двигаясь как вьетнамец — это позволяло ему амортизировать вес при каждом шаге. Эсклавье на другом конце шеста всё так же спотыкался и ругался — на плече, которое было всё в синяках и кровоточило, стёрлась кожа. Каждые десять шагов он перекладывал шест с одного плеча на другое — руки болели до кончиков пальцев.
Де Глатиньи подошёл, чтобы сменить его. Буафёрас жестом показал, что может продолжать. Он знал цену молчанию во время любых длительных усилий и сосал стебелёк травы, чтобы отогнать жажду.
Перед отправлением Голос посоветовал пленным наполнить водой все ёмкости, которые у них были, но те уже давно были пусты. Языки пересохли, дыхание стало тяжёлым. Ходили слухи, что любого, кто упадёт на обочине дороги, прикончат в качестве возмездия за воздушные налёты… Даже самые слабые старались идти дальше.
Хриплый, настойчивый голос Буафёраса донёсся до их ушей:
— Сорвите травинку и сосите её, чёрт возьми, но только короткие, толстые стебли, где есть влага: другие расстроят ваш желудок.
На каждой остановке ветер с вершины морозил их потные тела, а когда они снова трогались в путь, их мышцы так деревенели, что они едва могли двигаться.
Вершина горы с каждым поворотом казалась немного ближе. В конце концов, они добрались до неё, но за ней возвышался второй пик — более высокий и более далёкий, чем небо, а дальше — несколько безлесных, неровных гребней, простирающихся без перерыва до самого горизонта. За ними лежали Сон-Ла, На-Сан, Хоа-Бинь и Ханой с его кафе, наполненными ледяными напитками — «Риц», «Клуб», «Нормандия» — его беззаботными, рисковыми лётчиками, его сдержанными и уклончивыми штабными офицерами, что вдохновенно общались со сворой журналистов и заказывали им выпивку. Там китайские танцовщицы напрокат[21] танцевали друг с другом посреди зала, ожидая клиентов. Говорили, что большинство из них были лесбиянками и жили вместе как супружеские пары. На гражданском аэродроме в Зиа-Лам «Ди-Си-4», направляющийся в Париж, будет прогревать свои двигатели.
Мерль, который был на последнем издыхании и чувствовал, что не может сделать больше ни шага, вдруг пронзительно завопил:
— Да чтоб они сдохли, ублюдки!
Его обида на тех, кто не страдал вместе с ним, придала ему сил продержаться ещё немного.
Пленные стремились выжить, а для этого им нужно было о чём-то думать, во что-то верить. Но всё, что они могли найти в своих опустошённых умах, было бесполезно. Это были мирные видения: отдых в траве на берегу реки, со стрекозами, скользящими над водой; чтение детективного романа при мягком свете лампы, когда жена в ванной комнате по соседству готовится ко сну, а радио играет какую-то безвкусную мелодийку, сочащуюся ностальгией…
Но постепенно каждого из них охватило более сильное воспоминание, чем любое другое, которое они отчаянно пытались подавить — их тайный и тяжкий грех. Он должен был остаться с ними до конца их трудного похода, и лучшие из них нашли бы какой-то смысл в своих страданиях и расплате. Остальным, тем, у кого ничего не было, суждено было оставить свои кости на обочине дороги.
Пиньер всё ещё шёл позади Лакомба, помогая ему подняться и ругаясь. Он не мог забыть, что сказал «поставщик провианта»: «У меня двое детей».
Ребёнок Пиньера умер ещё до рождения, мать этого ребёнка тоже умерла, придя на встречу у Водопада в Далате — она знала, что её ждёт и была задушена. Так Вьетминь наказывал предателей. Это случилось вскоре после того, как он впервые прибыл в Индокитай, около трёх лет назад. Пиньер вступил в ряды парашютистов и добровольно вызвался в Индокитай, чтобы полностью порвать с прошлым, которое было скорее политическим, нежели военным. В тот день он предпочёл армию политике. С тех пор он больше не имел ничего общего со своими бывшими товарищами-маки.