Молодой вьетнамец влюбился в Беатрис и не скрывал своих чувств.
Однажды Жак сказал:
— Давай не пойдём сегодня на пробежку. Приходи прогуляться в сад.
Фам до сих пор помнил пламенеющие огненные деревья[45], бледно-серый цвет неба и кисловатый аромат грушевых леденцов в утреннем воздухе.
Жак стоял, опустив голову и засунув руки в карманы шорт, подкидывая носком теннисной туфли песок на дорожке.
— Фам, родители попросили поговорить с тобой о Беатрис. Ты знаешь, ей всего семнадцать, она просто беззаботная попрыгунья… и о том, что ты женишься на ней не может быть и речи.
— Почему?
— Мы католики и считаем, что все равны и одинаковы, независимо от расы… по идее… но…
Фам почувствовал как его обдало холодом, но глубоко внутри тлел жар. Жак продолжал:
— Мне будет сложно видеться с тобой какое-то время. Слушай, да не переживай ты так. Видел бы ты своё лицо! В конце концов всё будет нормально. Ты забудешь Беатрис и женишься на своей соотечественнице.
Фам ушёл, не сказав ни слова. Его дружба с Жаком и то, что он считал любовью к Беатрис, превратились в глубоко укоренившуюся тайную ненависть ко всем белым, особенно тем, кто пытался преодолеть пропасть между двумя расами, а затем начинал сторониться.
В то время к нему обратились некоторые из его друзей из ханойского университета, которые состояли в индокитайской коммунистической партии. После запрета в 1940 году Центральному комитету пришлось перебраться в Китай, и студенты немного вышли из-под его руки. Они заботливо пестовали свои обиды и смутно мечтали о независимости своей страны, а также о прекрасных судьбах для себя. Фам последовал за ними. У него было то же чувство негодования, то же честолюбие и ни капли политического образования.
Но однажды утром из Тяньцзяня прибыл человек. Он собрал студентов и ознакомил их с последними международными директивами Коминтерна.
— Отныне Коммунистическая партия должна возглавить каждое национально-освободительное движение и объединить максимальное число националистических и социалистических организаций в борьбе против фашистского империализма.
И Фам оказался тем, кого посланец Центрального Комитета назначил ответственным за посвящение своих товарищей в программу Вьетминя, разработанную в глубинах Китая неким Нгуен Ай Куоком, который теперь был известен под именем Хо Ши Мин.
Он мог процитировать наизусть три пункта этой программы:
— Мы должны избавиться от французских и японских фашистов и вернуть независимость Вьетнаму.
— Мы должны создать демократическую республику Вьетнам.
— Мы должны заключить союз с демократиями, которые выступают против фашизма и агрессии.
Для Фама фашизм принял облик крепкого мускулистого Жака Селье.
Но Жак Селье умер не как фашист. Во время наступления японцев он и двое других скаутов присоединились к партизанскому отряду, организованному лейтенантом-полукровкой. Жак был ранен, и низенькие кривоногие солдаты Микадо прикончили его. Такой благородный конец Фам тоже никогда ему не простил.
Он уже сделался настоящим коммунистом и чувствовал, что вне Партии не может быть ни надежды, ни героизма.
Стоянка была до полудня. Капитан де Глатиньи — похититель бананов и кадровый офицер Генштаба, растянулся на траве. Он видел во сне смутные, неясные образы, своих товарищей и покинувшего их Лескюра.
Накануне отправки Лескюра в госпиталь де Глатиньи сидел рядом с сумасшедшим, который дразнил сверчка травинкой. Внезапно капитану почудилось, что Лескюр восстанавливает связь с реальным миром. Он окликнул его, точно на строевом плацу:
— Лескюр! Лейтенант Лескюр!
Лескюр, продолжая играть со сверчком, мягко ответил, не поднимая головы:
— Подите к чёрту, господин капитан. Я не хочу ничего знать, я не хочу, чтобы со мной говорили, и со мной всё отлично, спасибо.
Быть как Лескюр! Отбросить все тревоги, все проблемы, которым нынешняя жизнь непременно подвергает каждого офицера, принять изречение горячо любимое всеми бюрократами: «Я ничего не хочу знать» — как это было бы успокаивающе!
Пленным пришлось сойти с тропы, чтобы преодолеть несколько маленьких скользких глинистых насыпей, что тянулись между ярко-зелёными прямоугольниками рисовых полей, мимо зарослей бамбука и деревьев манго, бананов и гуавы. Начала сгущаться тьма, отчего воздух приобрёл кристальную ясность и прозрачность.
Именно тогда появились двое — возникли из-под полога леса. Оба были обнажены по пояс, прикрыты только дешёвым