— Вот видите, она вернулась к причёске, которую носила до замужества, и всё же она знает, что я жив и в плену. Она никогда не пишет мне.
— Милый мой дружок, у вас нет никаких доказательств, и вы позволяете воображению разыграться просто ради удовольствия себя помучить. Когда вы вернётесь к ней, все ваши сомнения покажутся нелепыми.
— Как вы можете быть уверены…
— Моя жена не пожелала бы иметь ничего общего с женой собрата-офицера, которая вела себя неподобающе.
— Спасибо вам.
Он воспрянул духом.
— Кстати, завтра вы хорошенько посмеётесь. Мы устроим поистине великолепный фарсо-марксисткий поворот. Первоклассное развлечение.
Когда Жанин Марендель вошла в гостиную дома де Глатиньи на Авеню де Сакс — настоящего маленького музея, посвящённого целому племени солдат со знамёнами, флагами и доспехами, — Клод схватила мужа за руку.
— Как она посмела прийти сюда!
Де Глатиньи терпеть не мог соперничества между женщинами и считал это абсурдной и ребяческой игрой куда мужчине хорошо бы не встревать. Он только лишь сказал:
— Ох, ну…
Он направился было к Жанин, потому что в ней была та вызывающая красота юной жены-девочки, которая всегда его привлекала. Но Клод удержала его:
— Её муж… Возможно, вы знали его, лейтенант Марендель… Он пленник Вьетминя… Она не верна ему.
— Как давно он в плену?
— Три года.
— А ей самое большее двадцать один.
— Я знаю, Жак. Сама бы я так не поступила, но не настолько глупа… или бесчувственна… чтобы не понимать некоторых… недостатков. Но она открыто живёт с другим мужчиной в его доме, а он просто ничтожное создание… журналист по имени Пасфёро.
— Это её дело.
— Я не согласна. Мы, женщины, чаще всего черпаем свою силу, свою верность из нашего единства. Мы — отдельный клан со своими неписанными, но всё же строгими законами. Мы стараемся помогать друг другу… но и критикуем друг друга, а Жанин Марендель — моя двоюродная сестра.
Де Глатиньи посмотрел на бледное красивое лицо жены, на её большие глаза лани, в которых теперь не было нежности, на сжатые зубы, ноздри, трепещущие от гнева.
Он мягко высвободил ладонь, подошел и поцеловал руку Жанин Марендель. Она сказала:
— Клод не очень рада мне, капитан.
— Я не знаю, что она имеет против вас.
— Да знаете вы, прекрасно знаете.
У неё был голос несправедливо обиженного ребёнка — возможно, она сгустила краски.
— Клод обвиняет меня в скандальном поведении, в том, что я не прячусь, а живу открыто с Пьером Пасфёро. Если бы я изредка встречалась с ним в его временном пристанище, грязном гостиничном номере, с пяти до семи, никто бы слова не сказал, и тогда я бы тоже могла критиковать жён других офицеров.
— Вы больше не любите мужа?
— Какие вы, мужчины, странные! Конечно я его люблю. Мы вместе росли, вместе играли, а в детстве даже спали в одной постели. Он был первым мальчиком, которого я поцеловала. Мы поженились как брат и сестра, чтобы продолжать играть в наши игры. Мы жили в собственном маленьком мирке с легендами и табу. Туда допускались только несколько человек: старая служанка Жюдит, глухой дядя Жозеф и мой двоюродный брат Пьер Пасфёро, который привозил нам граммофонные пластинки.
Когда я поняла, как мала вероятность вновь увидеть Ива, я ушла от его семьи, которая мне не нравилась и которая готова была запереть меня и уморить, убить, как вдову в Индии. Я ушла и осталась с Пьером. В нём я нашла мужчину, мужчину, которого я не знала в своей жизни. Я могу причинить ему боль, я ревную его — с Ивом бы такое и в голову не пришло. Вы понимаете, что я имею в виду, капитан?
— Пытаюсь.
— Тогда почему они все против меня? Прежде я очень любила Клод. Она не может меня понять, она не выходила замуж за собственного брата и не встречала потом незнакомца.
— Что она сказала в своё оправдание? — позже спросила Клод у мужа.
— Но она не оправдывалась. Вы не знаете, насколько она беззащитна — это всего лишь несчастная юная девушка, в которую вы пытаетесь вонзить свои старушечьи когти. Я был бы очень признателен, если бы вы приглашали её как можно чаще.
Через несколько дней де Глатиньи вылетел в Сайгон.
Время инструктажа и самокритики пришло на следующий день, когда закончился послеобеденный отдых. Всех пленных офицеров собрали у реки на широком расчищенном пространстве возле опушки леса, затенённом большими манговыми деревьями. Перед ними стояла бамбуковая платформа, которую венчали фотография Хо Ши Мина с клочковатой бородой и красный флаг с жёлтой звездой. Из бамбуковых шестов и лиан сделали несколько примитивных скамеек.
Ветераны Каобанга впервые за долгое время встретились со своими товарищами из Дьен-Бьен-Фу, и кое-кто увидел знакомых. Они хлопали друг друга по плечу, громко восклицали от удивления и радости, но в итоге сказать им было нечего. Они принадлежали к двум разным мирам, которые до сих пор не имели ничего общего. Они крепко вплелись в свои собственные круги. Марендель, Орсини и Леруа были, пожалуй, единственными, кто сидел вместе с новичками.