Мужчины догнали колонну короткой дорогой, опустили шест со свиньёй на землю, обогнули
— А ведь это Эсклавье, — сказал обладатель берета. — Что ты тут делаешь, дурашка?
Эсклавье узнал этот хрипловатый голос и слово «дурашка», но не человека с прозрачной кожей, чьё тощее тело весило не больше 60 кг. Однако, это был никто иной, как лейтенант Леруа из 6-го батальона, пропавший без вести в битве при Каобанге, спортсмен, выигравший армейский чемпионат по лёгкой атлетике, несмотря на свои 80 кг.
Эсклавье провёл языком по пересохшим губам.
— Только не говори, что это ты, Леруа?
— Это точно я, а парень на другом конце свиньи — Орсини из третьего парашютного батальона Иностранного Легиона. Мы вас уже несколько дней ждём.
— Далеко мы от лагеря?
— Километра три-четыре. Ну бывай, дурашка, мы зайдём к тебе сегодня вечером. О чём, так его дери, думает этот клятый мелкий
—
Бо-дои, сбитый с толку потоком слов и уверенностью двух бывалых служак, спокойно позволил им взять свою свинью на шесте и двинуться дальше. Быстрой рысцой они вскоре оставили колонну позади и скрылись за деревьями.
Показалась деревня Тхо с домами, стоящими на сваях.
— Стой!
Колонна остановилась. Каждый старший группы получил приказ сосчитать своих людей, а затем пойти и доложить Голосу. Его сопровождал ещё один вьет, приземистый и кривоногий точно японец. С его тощих ягодиц свисало что-то вроде планшетки. Его звали Трин, и он был главным надзирателем — главным надзирателем Лагеря № 1. Он был безжалостен, жесток и деловит, и Голос знал, что может полностью на него положиться.
Голос был чувствителен, и некоторые обязанности отталкивали его, но Трин взял их на себя. Голос был чистой совестью мира Вьетминя, Трин же — его народным судом.
Голос начал речь:
— Вы достигли лагеря для интернированных. Бесполезно пытаться бежать. Некоторые из ваших товарищей, взятых в плен в Каобанге, пытались это сделать не один раз. Это не удалось никому, а нам пришлось принять суровые дисциплинарные меры. Теперь они пришли в себя и пересмотрели своё поведение. Вы здесь для того, чтобы получить новое образование. Вы должны воспользоваться этим пребыванием в Демократической республике Вьетнам, чтобы научиться новому, осознать злостность своих ошибок, покаяться и стать борцами за мир. С этого момента вашими руководителями станут некоторые из ваших бывших товарищей. Мы отобрали самых способных из них.
— Бараны! — процедил Эсклавье сквозь зубы.
— Вы должны повиноваться им, следовать их указаниям… Также у меня есть прекрасное известие, которое я должен сообщить. Новый премьер-министр Франции, господин Мендес-Франс, похоже, руководствуется самими благими намерениями с целью подписания перемирия.
— Что за парень этот Мендес? — спросил Пиньер у де Глатиньи.
— Несуразный тип, который всегда выступал за то, чтобы покинуть Индокитай. Я лично считаю его чем-то вроде Керенского, только не таким притягательным.
— Я знаю его, — сказал Эсклавье, — просто встречал в Англии раз или два, когда он был там с де Голлем. Дёрганный, самодовольный урод, но он хотя бы воевал, что среди политиков встречается довольно редко, он умён — что попадается ещё реже, и у него есть характер, что просто необыкновенно.
— Но такой человек никогда не подпишет перемирие, — уныло сказал Лакомб.
— Он еврей, — презрительно сказал Махмуди, — а еврей может сделать всё, что угодно. Здесь, среди нас, нет евреев.
— Ошибаешься, — сказал Эсклавье, — на деле их двое: капитан, который отлично сражался и ничем не отличается от нас, и чокнутый лейтенант, который мечтает жрать пирожные и работать в Национальной библиотеке, чтобы провести остаток жизни за чтением.
Все команды расквартировали в хижинах на сваях. На дальнем берегу притока Светлой реки, который вздулся и был полон грязи после последней бури, пленные видели аккуратные ряды хижин Лагеря № 1.
Офицеры, взятые в плен в Каобанге, жили там последние четыре года — из них выжили девяносто человек.
Лакомб с глубоким вздохом опустился на койку:
— Ну наконец-то добрались: мы можем извлечь из этого всё, что сумеем. Я правда думал, что мне конец, и уверен, если бы не Пиньер и вы все…
— Да иди ты, — пробормотал лейтенант. — Что ни говори, а ты часть армии и наш товарищ, вот почему мы тебе помогли.
— Интересно, что случилось с Буафёрасом? — спросил де Глатиньи.
— Буафёрас выбирался из переделок похуже, чем эта, — ответил Эсклавье. — Однажды он три недели пробыл в руках япошек… и не раскололся. Я как-то раз имел дело с Гестапо, мы сравнивали наш опыт. Он пережил… скажем так, чуточку более изысканные вещи.
Вскоре появились лейтенанты Леруа и Орсини, всё такие же беззаботные, как и прежде. Из карманов они выгребли несколько бананов, табак и старый экземпляр «Юманите».