— Лескюр много рассказывал мне о нём — о капитане Эсклавье, человеке, который весь поход вёл его за руку, как маленького ребёнка.
— Лескюр разговаривает с вами? — спросил де Глатиньи.
— Само собой. Он, знаешь ли, не сумасшедший… просто немного странный. Он сделал себе убежище в чём-то вроде кокона и не хочет, чтобы его там беспокоили. Он мне очень по душе. Он остаётся со мной, и я могу за ним приглядывать.
— Мы можем увидеть его?
— Пока нет. Он уже вполне здоров, но не знает об этом, и ему нужно привыкнуть к этой мысли. А теперь, ребятки, идите. Я хорошенько позабочусь об Эсклавье… потому что ценю то, что он сделал для Лескюра. Марендель, пожалуйста, скажи Эврару, что тот мог бы послать его и пораньше.
— Это Счастливчик.
— Иногда, — сказал Диа, — мне снится, что мои руки держат его за горло, и я сжимаю их, сильно сжимаю. Потом отпускаю и он падает мёртвым. Счастливчик… и вся его грязная политика, отравляющая счастье человека.
Он помахал на прощание и ушёл, чтобы присоединиться к Лескюру в маленькой хижине на краю леса, где они жили вместе.
Лескюр рубил тесаком дерево, как обычно напевая себе под нос.
Диа подошёл и присел рядом на корточки.
— Что это за мелодия? — спросил он.
— Концерт Моцарта.
— Продолжай, мне это нравится… Да, мне это очень нравится, но я бы не смог петь так, мне пришлось бы изменить ритм. Давай, мальчик мой, пой.
Он взял деревянный калебас, перевернул его вверх дном и начал выстукивать ладонью джазовый ритм. Лескюр запел громче, и чудесная, элегантная музыка, казалось, весело сходилась с причудливой импровизацией большого негра.
— Я бы хотел, чтобы ты кое-что послушал, — сказал Диа. — Время от времени оно возвращается ко мне. Это музыка из Священного Леса, музыка народа герзе[61], моего народа, и называется она Ниому или идольная песня. Мне было не больше двенадцати, когда слышал её последний раз, но я не забыл.
Он начал насвистывать сквозь зубы, отбивая такт по тыкве. Издаваемый звук был жалобным, похожим на поскуливание больного животного или хныканье несчастного ребёнка, но сопровождался глубоким звучным ритмом джунглей, ритмом природы, подавляющим, диким и безжалостным, и в то же время умиротворяющим и манящим. Мелодия широко раскинула тёплые объятия, приветствуя людей, животных и растения, чтобы свести их к самым существенным их атомам и вернуть к жизни в различных формах, принятых «жизненной силой», как называли её герзе Священного леса.
— Твоя музыка прекрасна, — сказал Лескюр, — но ей не хватает нежности и мягкости, какой-то дружелюбной кротости, человеческой улыбки… А что насчёт Эсклавье? Ты спасёшь его, правда? Ты даже не представляешь, как я ненавидел его, пока не узнал, что скрывалось за теми серыми глазами. Эсклавье очень похож на твою музыку, твою песню Ниому, ту часть, где ты аккомпанировал на калебасе. Он жёсткий, безжалостный, неутомимый, совершенно непокорный, гордый своей животной силой… но ещё он до предела чистая, тонкая и древняя мелодия… дружба и человеческая привязанность… скрипки из «Осени» — части из «Четырёх времён года» Вивальди.
— Ты хорошо сказал.
— Всё, что я умею — говорить или сочинять музыку, но не знаю, как сражаться, будто Эсклавье, или лечить, как ты…
— Война тебе не нравится?
— Нет, ни грохот орудий, ни свист пуль, ни искалеченные трупы, ни развевающиеся флаги…
— И ты не хочешь вспоминать…
— Но я больше ничего не помню.
— Давай чего-нибудь поедим, а потом я пойду к Эсклавье. Если я смогу сохранить ему жизнь ещё на два дня — он спасён.
— Ты поговоришь с ним?
— Нет, он бы меня не услышал. Но я буду рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки. Что ему действительно нужно, так это женщина, которая постоянно будет у его постели. Я попрошу медсестру.
Это была товарищ-медсестра Суэн Куан из 22-го отделения первой медицинской помощи в Тхань-Хоа, которую откомандировал начальник госпиталя, как из-за её владения французским языком, так и в силу хорошего политического образования. Чистый продукт учебных центров Виня. На ней были форменные брюки и куртка, — и то, и другое на несколько размеров больше, чем нужно, — и пальмовый шлем
Первое её задание, полученное от Диа, состояло в том, чтобы подстричь пациента, побрить его и заставить каждые полчаса выпивать глоток чая, а каждые два часа — ложку брома. Но Суэн потребовала, чтобы это лечение подтвердил вьетминьский врач, поскольку вряд ли можно поверить, будто не-коммунист мог что-то знать о медицине или даже вообще хоть что-то знать.
Вьетминьский врач был чрезвычайно польщён — он похвалил «младшую сестру», и всё же попросил подчиниться военврачу, который несмотря на свои примитивные методы, иногда получал отличные результаты. В любом случае, её быстро освободят от этой задачи, так как пленному оставалось жить не больше пары часов.