Держа в одной руке наполненный рисом
— Давай, ешь.
Эсклавье открыл воспалённые, налитые кровью глаза.
— Я не могу глотать.
— Ешь, говорю.
— Дай чего-нибудь попить.
— Сначала проглоти это, а потом я сделаю немножко чаю. Прямо сейчас пить нечего.
В «стране убивающей воды» приходилось сначала кипятить жидкость, а потом они добавляли туда несколько листочков дикого чая, гуавы или померанца.
Несмотря на сопротивление товарища, де Глатиньи заставил его проглотить «утренний супчик». Эсклавье в изнеможении откинулся назад — и его несколько раз сильно стошнило.
Остальные, сложив одеяла и сетки и подготовившись к утреннему наряду, спустились по лестнице и вышли на плац.
— Марендель, — окликнул де Глатиньи, — Эсклавье болен. Скажи Голосу, что я остаюсь присмотреть за ним.
Он почистил испачканное одеяло, обмыл лицо и грудь капитана холодной водой, а затем вскипятил немного чая.
Эсклавье теперь стало как будто немного легче — в лице проглядывала невероятная усталость, и за одну ночь оно приобрело полупрозрачную серовато-бурую окраску «ветеранов Каобанга». Лихорадка, казалось, спала. Ему удалось проглотить две большие чашки чая.
— Теперь мне лучше, можешь идти, если хочешь.
Эсклавье, казалось, стыдился того, что возложил на товарища обязанности санитара. Он знал, как охоч де Глатиньи до утреннего наряда — пятнадцатикилометровой пешей прогулки туда и обратно, чтобы забрать рис со склада. Он называл это «физической культурой» и утверждал, что она поддерживает его в форме.
Но де Глатиньи отказался оставить его:
— Я не выйду сегодня утром, мне дежурить в бараке. Я собираюсь прибраться, натаскать воды и дров. Прошлой ночью у тебя был маленький приступ малярии.
— Приступы у меня сильные, но короткие, я буду на ногах к завтрашнему дню.
Позже пришёл капитан Эврар, который в тот день был дежурным врачом, и посмотрел Эсклавье. Он помял ему живот, осмотрел горло, пощупал пульс.
— У меня малярия, — почти сердито настаивал Эсклавье.
Де Глатиньи последовал за Эвраром наружу и, когда они отошли от хижины подальше, расспросил его:
— Что с ним случилось?
— Лихорадка, — сказал Эврар, — больше не могу сказать, не имея возможности сделать анализ. Я запишу его на режим[58], но не знаю, примет ли его Счастливчик. У вашей команды довольно плохая репутация, знаете ли.
«Счастливчик» — высокомерный маленький вьетнамец, который едва скрывал свою ненависть к белым, носил помпезный титул Лагерного Врача. Он был чем-то вроде санитара в Зядиньском госпитале, прежде чем присоединился к Вьетминю два года назад. Каждое утро он заседал под этим титулом на медосмотре в лазарете, куда пациенты должны были лично приходить и докладывать о своём состоянии.
Из шестнадцати пленных-медиков он выбрал двух помощников, которым, по крайней мере, предоставил звание санитара. Его помощники осматривали пациентов, чего сам он сделать не мог, ставили диагноз и назначали лечение, которое записывали в тетрадь. В итоге всё передавалось Счастливчику, который, даже не видя своих пациентов, принимал окончательное решение в соответствии со стандартами, не имевшими никакого отношения к медицине.
Рядом с именем Эсклавье стояла пометка: «малярия, две таблетки нивакина, трёхдневный режим».
Счастливчик скривил маленькое обезьянье личико. Эсклавье и его команда проходили под обозначением Л. З. (лукавые змии). Он зачеркнул «малярия» и написал: «лихорадка, освобождён от дежурства на сорок восемь часов», что означало, что для него получат только полпорции риса.
— К счастью, эта тупая макака не знает Мольера, — размышлял Эврар, — иначе он пустил бы всем больным кровь, чтобы убить их побыстрее.
Температура у Эсклавье росла четыре дня. Он, не шевелясь, лежал под одеялами, которые навалили на него товарищи. Де Глатиньи, не отходя ни на шаг, уговорил его пить немного кипяченой воды каждые два часа. Эсклавье сильно тошнило, а по ночам он бредил.
Однажды вечером старик Тхо, прежде чем закурить трубку, подошёл и присел на корточки возле его головы. Он поглядел на белки глаз, приподняв веко коричневым пальцем цвета грязи на рисовом поле, и оттянул губы, чтобы осмотреть десны. Затем откашлялся и метко выпустил сквозь щель в настиле длинную струю слюны. А потом присоединился к Буафёрасу у очага.
—
Буафёрас с некоторым сомнением расспросил его на том же языке, но старик только покачал головой и повторил:
На вьетнамском
Эврар являлся раз пять, каждый раз приводя с собой другого врача. Они обсудили этот случай у постели пациента, кожа которого, натянутая на истощённое тело, приобрела красновато-жёлтый цвет. Де Глатиньи или Марендель уходили вместе с ними, чтобы выслушать их вердикт.