После этого я пережил и рай, и ад. Чувство святотатства усиливало моё наслаждение. Я, грубый старый тупица, попал в волшебную страну детства и в то же время получил больше удовольствия, чем доступно смертному человеку. Дракон использует захваченную в плен принцессу! Вернулся принц, освободил принцессу, а дракон теперь грызёт себе печень…
К сожалению, всё было не так просто: эта сказочная принцесса держала дракона в плену… у неё обнаружился вкус к его объятиям… но однако бедный дракон уехал вызволять ей принца.
Я пьян, я вам до слёз надоел этой историей… И всё же я не могу говорить ни о чём другом. С того момента, как Жанин обрела Ива, я перестал существовать для неё. Прежде чем они встретились, она хотела уйти от него. Теперь я могу поклясться — она даже не помнит, что жила со мной целый год.
— Ив Марендель знает?
— Этот мальчик поразил меня. «Четыре года — долгий срок, — сказал он мне, — и вы вернули мне жену такой, какой она была, когда я её оставил, как будто держали её под стеклом, защищая от жары и холода. Она не постарела, она совсем не изменилась, и всё же у неё появилось много новых вкусов: музыка Стравинского и Эрика Сати, поэзия Десноса, синие джинсы и конские хвостики. Спасибо, Эрбер». Потому что вы ведь не знали, месье капитан, не так ли…
Пасфёро опустил на стол огромный кулак:
— Меня зовут Эрбер, и я более родовит, чем вся польская аристократия вместе взятая.
Жюльен Буафёрас довольно часто встречался с журналистом. Пасфёро оказался скопищем противоречий, со вкусом одновременно к странному и необычному, безумному и щедрому, циничному и нежному. Он ненавидел все формы иерархии и сваливал в одну кучу коммунистов, с которыми одно время вёл борьбу; иезуитов, у которых учился; фараонов, на которых часто имел зуб; буржуа, к которым испытывал вновь обретённое презрение аристократа; военных, которых считал недалёкими; иссохших девственниц, преподавателей, духовенство, выпускников высшей Политехнической школы, финансовых инспекторов, корсиканцев, овернцев и вундеркиндов.
Пасфёро со своей стороны уважал капитана за его презрение к элегантности, повадку чувствовать себя как дома в любом месте, а также солидное политическое и экономическое образование. Казалось, он не принадлежал ни к какой определённой стране, у него не было национальных предрассудков, он не придавал значения деньгам или наградам и оказался в армии вследствие какой-то удивительной мистификации.
Между ними возникла несколько сдержанная дружба. Когда Пасфёро назначили постоянным корреспондентом в Алжир и ему нужно было вернуться в Париж, Буафёрас решил поехать с ним. Жюльен плохо знал Францию. Они выбрали самый длинный путь, проходивший от Средиземного моря до Монпелье и пересекавший Севенны. И однажды утром оказались в маленькой лозерской деревушке в Розье на краю Тарнского ущелья.
Деревья сбросили последние листья, и зима принялась утверждать свою власть над ясным небом, среди трепещущих скелетов вязов, тополей и буков. Все ущелья накрывал голубой туман, и декабрьское солнце с трудом пробивалось сквозь него. Утес Каплюк стоял как заслон на месте слияния чёрных вод Джонта и зелёных вод Тарна. Возле полуразрушенного старого моста один крестьянин указал на козью тропку, ведущую на вершину.
Это был простой старик, одетый в чёрную тиковую куртку, вельветовые штаны, тяжёлые солдатские ботинки и кепку. Он говорил медленно, с сильным акцентом, не торопясь, довольный жизнью:
— Там, на Каплюке, — сказал он, — когда-то жили тамплиеры, как и много где на Косе. Ни одна душа не знала, чем они занимались в этих краях.
Пасфёро и Буафёрас начали подъём. При каждом шаге из-под ног у них выскальзывали рыхлые камешки-голыши. Пасфёро восхищался ловкостью капитана, который легко взбирался по самым крутым склонам, слегка переваливаясь. Журналист запыхался и, несмотря на прохладный ветерок, обильно вспотел. На ум ему пришло:
«Какую неестественную жизнь я вёл в Париже — газета, бистро, кинотеатры и театры, куда Жанин заставляла меня водить её почти каждый вечер. Казалось, она всегда стремилась оттянуть тот момент, когда останется со мной наедине. Каждый раз, когда мы ложились в кровать, была минута или две ужасного смущения. Она выключала свет и раздевалась в темноте, но как только тело красавицы и тело чудовища соприкасались, её охватывала страсть. Интересно, выключает ли она свет вместе с Ивом Маренделем?»
Пасфёро сел на валун напротив стены. Он не заметил великолепного вида — скальных уступов цвета охры, сосновых лесов, перемежающихся светлыми просторами камня, и прозрачных зелёных вод Тарна далеко внизу.
Скрипучий голос капитана ворвался в неприятные грёзы, окунув в свет и краски, и его любовь вновь обрела свои смехотворные размеры.
— Давай, журналист, последнее усилие. За этой скалой есть деревня, а над ней — командорство тамплиеров.