В Авиньоне была краткая остановка. Филипп встал и выглянул в окно вагона, как будто на платформе мог внезапно появиться его отец, со своими точёными чертами лица, длинными седыми волосами и спокойной уверенностью движений. Он был из числа тех людей, к которым билетёры едва осмеливались приближаться. С другой стороны дядюшка Поль всегда производил впечатление человека, не заплатившего за проезд.
Поезд вырвал Филиппа из воспоминаний. Его попутчик снова заговорил чуть покровительственным и слегка разочарованным тоном, свойственным пятидесятилетним мужчинам, преуспевшим в делах.
— Война в Индокитае, капитан, является результатом ряда непростительных ошибок. Один из моих кузенов во времена Дьен-Бьен-Фу был заместителем секретаря Министерства Ассоциации государств — он всегда говорил…
«Я во Франции, — продолжал повторять себе Эсклавье. — Я только что проехал через станцию Авиньон и ничего не чувствую, вообще ничего, ни малейшего желания плакать. Я просто откидываюсь на спинку сиденья лицом к этому старому зануде».
— Позвольте представиться: Жорж Персенье-Моро, директор лаборатории фармацевтической продукции «Меркюр». Мы весьма потрудились для армии во время Индокитайской войны, по большей части антибиотики…
— Так вы, выходит, фармацевт?
Персенье-Моро подскочил, как бармен в шикарном отеле, когда его окликают — «гарсон». Он не заметил озорного блеска в серых глазах капитана, и подумал: «Эти военные такие тупицы. Вне своей профессии ничего не знают».
И всё же мысль, что его примут за аптекаря претила:
— Фармацевт, капитан, не имеет годового оборота в несколько миллионов франков. Фармацевт, условно говоря — розничный торговец, а я — производитель. Я создаю, я изобретаю товары, которые он продаёт.
— Вы должны простить моё невежество. Выходит, вы одновременно исследователь и производитель.
— Пожалуй, так. Наш исследовательский отдел…
Он предпочёл уклониться от расспросов. Деятельность лабораторий «Меркюр» ограничивалась упаковкой продукции, которую изобретали и производили другие фирмы.
— Но мне не стоит утомлять вас всем этим. Вы приятный молодой человек, я вижу, — теперь тон был явно покровительственным, — не могли бы вы назвать своё имя?
— Капитан Филипп Эсклавье из Четвёртого батальона колониальных парашютистов.
— Однако это интересно. Вы случайно не родственник того самого Эсклавье, профессора?
— Я его сын.
— Никогда бы не подумал…
— Он тоже этого не сделал, и умер так и не поняв этого.
— Я также знаю господина…
— Да, некий Вайль, который называет себя Эсклавье. Мой зять. Вайль всей душой за коммунистическую революцию, чистки и расстрелы. От него у вас по спине пробегает лёгкая дрожь, отчего груша становится слаще, а кожа вашей любовницы — нежнее; он оставляет вам возможность надеяться, что если вы сделаете одну или две не слишком компрометирующие мелочи, он сможет, придя к власти, включить вас в число полезных представителей среднего класса.
— Но капитан…
— Полная чушь, мой дорогой господин. Коммунисты, а я думаю, что знаю их достаточно хорошо, отправят Вайлей всего мира в тот же концлагерь, что и… но как, вы сказали, вас зовут?
— Персенье-Моро.
— Что и других Персенье-Моро. Кстати, почему Моро?
— Это фамилия моей жены.
«Ясно как божий день, — подумал про себя Филипп, — его тесть — настоящий шеф. Персенье-Моро — паразит из класса Вайль-Эсклавье. Мой отец тоже управлял лабораторией, но для дистилляции и кондиционирования идей. Он предоставил розничным торговцам — журналистам, школьным учителям и профессорам — рекламировать и продавать его изделия. Вайль присвоил себе торговую марку и теперь живёт за счёт её репутации».
Именно Франсуаза Персенье-Моро потащила своего мужа на улицу де л’Юниверсите[92]. Там ему было до смерти скучно: выпить было нечего, кроме тепловатого разбавленного пунша с изящными маленькими сэндвичами. Отношение Вайля к «Лабораториям Меркюр» было несколько снисходительным, что задевало тщеславие генерального директора. Франсуаза тем временем с наслаждением купалась в клубящемся тумане абстрактных дискуссий и морщила лоб, говоря о рабочем классе.
Капитан закрыл глаза и положил ноги на сиденье.
«Какая бесцеремонность! — подумал Персенье. — Такого рода вещи можно ожидать в третьем классе, но едва ли в первом. Военные не платят за проезд или платят только четверть цены — путешествуют не по средствам и, следовательно, много о себе воображают».
Он развернул газету. Бои в Алжире. Что армия делала по этому поводу? Ничего, а тем временем офицеры бездельничают в роскошных поездах.