Интересно, продолжит ли тот после этого приходить, или всё же бросит эту идею, показывая Кэйе то, что его надежды на побег тщетны? На губах расцветает едкая усмешка. О, он даже представить себе не может, что почувствует он, ведь… Прекрасно понимает, что слова этого человека лишь отчасти правдивы, что сердце его, всё ещё хранит надежду и преданность гениальному алхимику, и если тот покинет его самостоятельно, он рискует сломать это создание, да так, что потом ни за что не собрать воедино. Но ничего, он будет терпелив, приложит все усилия, чтобы инструменту и возлюбленному было хорошо в объятиях песка. И пусть более дверей ему открывать никаких не потребуется, кто знает, чего можно ожидать от жизни, особенно бесконечно долгой и непредсказуемой. И хочется засмеяться с самого себя, ведь, в какой-то степени, он тоже остался человеком, и лишь поэтому не ломает грубой силой лёд, не впивается ногтями в трепыхающееся сердце, не вырывает из него соперника самостоятельно. Лишь капля человеческого естества позволяет ему оставить это самому Альбериху и с наслаждением наблюдать то, как он капитулирует, безумный мяса кусок преподнося ему. И всё от действа подобного внутри сжимается, не оставляя ни единого шанса. Кэйа сдастся и это вполне логично.
Альбедо нервно кусает ногти, прислушиваясь к собственному ощущению. Пропадает куда-то тревожное предчувствие, скверна чуть успокаивается, словно сердце чужое закрыли, словно более не стоит об этом тревожиться, но… От этого совершенно не становится легче. Да, твари из бездны не почувствуют его присутствия, но… Он вздрагивает, картинка складывается в голове. Божество. Всё это задумано самим богом, который воскрес в стране богини мудрости. Боги, чёртовы боги! Вцепиться бы зубами в чужую шею, вырвать бы ему кадык и просить на пол, сплёвывая мерзкую кровь.
Он должен был почувствовать, среагировать на пронзительный взгляд в их сторону, когда Кэйа мягко гладил его по волосам, обещая в скорейшее время вернуться. И взгляд переводится на расшифрованный текст. Ключ, ключ которым отперли саркофаг смертельной болезни, и пусть та не чета проклятию бездны, она убивает сразу, подчиняясь воле своего прародителя. Но пески их не тронули, хоть они и видели краем глаза, как фатуи кружат в смертоносном вихре, в нём же и погибая, а они с Джинн шли, лишь в каком-то моменте пути, снова и снова оказываясь принесёнными к границе пустыни.
Кэйа… Он более чем уверен, что это он выпросил у жестокого божества их жизни, уверен, тот точно предложил что-то взамен, свободу ли, или сердце своё? Какая разница, если всё плохо? Он помнит, капитану, в некоторые моменты, себя совершенно не жалко, знает, что тот способен пойти на жертвы, что ради него, что ради города, и от этого ему ещё хуже становится. Хочется начать рвать волосы да только толку в этом нет никакого. Со слов стража, тот запоминает, что возлюбленный остановку в деревне, что недалеко от Сумеру находится делал, а потому, когда ему позволят отправиться туда вновь, он обязательно заглянет туда, быть может он хоть что-то оставил там, быть может, догадался раньше, что ему не выбраться и обронил для тех, кто станет его искать записку, что хоть как-то отыскать его поможет.
Альбедо снова пусто смотрит на руки свои, на остатках выдержки не позволяя себе обратиться своим отвратительным видом, и разнести тут всё к чертям, выспрашивая у безалаберного бога о том, как тот вообще это допустил. И пусть немо останется к нему божество, пусть будут последствия от внезапной вспышки гнева. Ему станет легче, и быть может… Он придумает хоть что-нибудь для спасения капитана.
Но нельзя, поэтому в голове неприятно пусто. Никто не подскажет ему каким образом можно вытащить звёздочку из плена песков. И хочется заорать, обвиняя всех и каждого, да только винить кроме себя некого, точнее… Он и сам не виноват, но… Злость захлёстывает с головой, когда Варка предлагает забыть о нём. И всё внутри вспыхивает, хочется вырвать старику язык, чтобы более он такого не говорил. И Джинн осторожно напомнит о том, что однажды они уже замолчали и предали забвению, и ничем хорошим это не закончится. И в отличии от того случая, у всех возникнут вопросы о пропаже Кэйи, больно ярким он был, слишком запоминающимся. И на мгновение он успокаивается, надеясь, что прошлое хоть чему-то научило великого магистра. Но взгляд его омерзительно упрямый, он не хочет уступать. И кажется алхимику, что у него глаз от этого всего дёргается, что ещё одно предложение о забвении и он придушит всех, кто согласился на это.
Мысленный счёт до пяти не помогает, заставляя стиснуть зубы и пусто, озлобленно сверлить магистра глазами. Пусть поёжится, хоть и не почувствует и капли его беспокойства. И если этот старик действительно решит предать Кэйю забвению, если решит похоронить его заживо, он заживо вскроет его прямо здесь, едва все присутствующие уйдут. И никто не успеет записать решения по этому делу. Никто не посмеет так поступить с ним, после того всего, что он сделал ради этого места.
