Наверное, услышь он его мысли, тот согласился бы. Сказал о том, что рад его прозрению. И пусть это будет предательством, самого себя ломать не жалко, перестраивать тоже. Самого себя предавать больно, но гораздо лучше, чем тех, кому он добровольно отдал своё сердце. И быть может ему стоит обращаться к нему на “милый”, а не по имени, точнее, по именам, которых у него бессчётное множество? Легко улыбнувшись, он отстраняется и поднимается ноги. Кажется, им пора возвращаться в пески.
Аль-Хайтам выглядит безумно довольным. Капитан это подмечает и успокаивается. Гнев бога ему совершенно точно не нужен, достаточно того, что есть. Он позволяет взять себя за руку и переплести плацы. Такой простой жест греет душу, выбивая невольно улыбку, самую нежную, на которую он только способен. И кажется, что слово возлюбленный действительно подходит ему куда больше, чем любовник. Переводит в разряд чего-то нежного, лишённого страшного животного начала, такого возвышенного, о котором в книжках про любовь пишут, которые обожает милая Джинн. Это кажется таким очевидным и простым… Новый дом впервые не кажется темницей.
— Испей её крови, принц… — ласково говорит Дешрет, едва Кэйа наклонится над изувеченной, но живой богиней.
Нахида дёргается, чувствует бездну, хоть та и заперта, хочет отползти, но рука восставшего бога крепко-накрепко вцепилась в волосы светлые, не позволяет никуда отодвинуться от него. И руки регента на руки малышки ложатся, ничего лицо его не выражает, а богиня дёргается, тот пальцами раны свежие тревожит, раздвигает их, то ли специально, то ли сам того не ведая. И хочется ей запищать, умолять темноту сжалиться над ней, но вместо этого касание зубов его чувствует, и попадает в ранку слюна, сводя писк на более высокий тон, бьёт она обнажёнными пятками по каменным плитам, и вскрываются загноившиеся корки, пачкая кровью её пол вновь.
Кэйа нехотя кровь её сглатывает, морщится, смотря на потрёпанную богиню, и что-то внутри ликует, отмщение. Когда-то из-за богов он потерял слишком многое, а теперь может немного отыграться, и плевать что она была рождена после катастрофы.
— Тебе не понравилась её кровь? Ты мог бы просто сплюнуть её, — мягко скажет божество, заставляя Нахиду голову откинуть назад.
— Не припомню, что могло бы сильнее отдавать гнилью, — ответит он, замечая как кривится лицо павшей богини, как она хочет возмутиться, пытается пнуть его, но её конвульсии прерываются чётким попаданием клинка куда-то под рёбра.
Её хрип теряется в мягком смехе божества и принца. И подобно своим подданым, она рассыпается пеплом, оказываясь пустым местом между ними. Аль-Хайтам успокаивается, пряча запятнанный клинок в ножнах. А после устраивает окровавленные руки в синеве его волос. И это кажется таким правильным, что за осторожным касанием к губам он тянется сам. И устраивая руки свои на плечах палача, он позволяет тому продолжить, вылизать свой рот, изучить его повнимательней, переплести языки, а после затащить к себе на колени, крепко-накрепко прижимая того за талию. И всё это так правильно и естественно, что хочется опорочить место гибели недостойной богини. Но это слишком даже для Дешрета. Небо всё видит, и плевать, что Кусанали перестало быть её дитём, на его могиле подобным не занимались, и он ответит тем же. И пусть очень хочется уложить принца прямо в не засохшую кровь, он не станет этого делать. Оторвётся от принца, внимательно заглядывая в разные глаза-звёздочки.
— Помолчим о её смерти?
— Помолчим.
Альбедо решается на новый поход, отказываясь брать с собою в сопровождение кого-либо. Он должен сходить туда сам. Найти хоть что-нибудь, что может указать ему на Кэйю. И двигаясь вновь в сторону Сумеру, он сглатывает, обещая себе обязательно найти его. Он справится, обязательно найдёт его и вернёт домой. Больше никогда не отпустит, и никому не позволит обидеть, или увести. Если в этот раз он ничего не добьётся, то ему придётся прибегнуть к помощи хранителя ветви. И тому совершенно точно будет под силу вернуть Кэйю.
И пусть ему придётся рассказать всё от и до, пусть придётся сознаться в том, что привязался к нему, сознаться в чувствах, а это хуже погибели. Позорно. В Каэнрии никогда не признавали чувства. И ему ни в коем случае нельзя было чувства человеческие в себе будить. Он должен был присмотреть за ним, просто убеждаться в том, что тот всё ещё жив. Чувства — запретная слабость, которую он себе позволил. И тяжёлый взгляд рыцаря он уже почти чувствует его кожей. И хочется взвыть, ведь он потребует разорвать любые отношения. Проследит за тем, чтобы они совершенно точно сожгли все чувства, что между ними возникли, и ему становится очень плохо.
