— Ты мог бы нас просто представить… — тихо скажет он, смотря как высыхают капли на его руках. — И незачем было вести меня к ним, я, вообще-то, испугался…
— Они бы тебя не тронули, у тебя моя метка на животе.
И разговор оказывается исчерпан. Кэйа успокаивается, вновь принимая светлое одеяние из его рук. Такое непривычно открытое, словно он блудница, в одном из местных публичных домов, но… Разве это имеет смысл, когда более никто его не увидит? Тяжело вздохнув, капитан опускается рядом, роняя голову на плечо Аль-Хайтаму. Осторожное касание к талии успокоит, и Альберих прикроет глаза, глубоко вдыхая. Шум в ушах отвлекает, не оставляя места для тяжёлых мыслей. Он всё ещё грешник, и если вечно быть рядом с восставшем богом его наказание, то он готов лишь поблагодарить то, за столь милосердную участь. Это лучше болезненной гибели в давно позабытом доме, что скрыт от взора ярких звёзд, лучше молчаливого осуждения алхимика ведь… Тот не колеблясь вырежет из своего сердца всё, что его касается, а его кинет к на пол, потопчется, и оставив взгляд, полный презрения, уйдёт прочь.
И тогда он в полной мере почувствует всю боль кровоточащего куска мяса, согнётся под её силой, упадёт на колени, заплаканными глазами смотря на его растерзанные остатки, и ничего кроме смирения не останется. Бесполезно будет цепляться за прошлое, когда он взашей гнал мысли о том, что его не любят. И резко распахивая глаза, Кэйа успокаивается. Даже если Альбедо предаст его, он простит. Простит, потому что так будет правильно, потому что ничто не стоит боли его, такого светлого и самого лучшего, и если для того чтобы сердце чужое билось нормально, придётся отдать его в руки хозяина и лицезреть возвращённое, истерзанное, изломанное, он согласится. Как бы ни было больно, своего сердца всё ещё не жалко. Пусть бьётся через раз, пусть травит душу бесконечной болью, пусть сжигает её дотла, всё это будет заслужено.
И если к тому моменту бог не отвернётся от него, если небо не передумает, он всё ещё будет под боком Дешрета, позволит тому создать из себя то, что он хочет. Видит в нём замену прекрасной богини цветов? Пусть так и будет.
Губы трогает несмелая улыбка. Всё будет в порядке, ведь самые страшные мысли всегда оказываются материальными. Несправедливо. Он не хочет быть брошенным и разбитым, не хочет чувствовать разочарование, особенно от самого себя, не хочет пробовать горечь потери вновь, как в тот день, когда почувствовал ярость огня приёмного брата, как во время той самой грозы, когда орден решил отправить в изгнание ненужного регента, подбросив его людям с земель свободы. И глубокая трещина, залитая наспех всем, что находилось под рукой, снова даёт о себе знать, заставляя обнять себя за плечи.
Пусть всё остаётся на своих местах. Пусть никто не видит его таким, жалким и ни на что не способным. Пусть никто не узрит его позора, пусть не увидят последствий… Но разве не поздно молить о пощаде, когда цепи уже скованы? И хочется засмеяться до сорванного голоса, а после упасть в грязь, кропить её слезами своими, и окончательно признать своё поражение.
Кажется, слетавшее ранее признание, когда он умолял бога не обрывать жизни Джинн и Альбедо в песках, становилось всё менее лживым. Если алхимик пожелает разорвать связь, скрипя сердцем, Кэйа поддержит его. Проводит его силуэт жалобным взглядом, до тех пор пока тот из поля зрения не исчезнет, и готовым на всё что угодно, стыдливо уложит у ног бога сердце своё. Пусть забирает, добровольно отданное, без тени сомнений. Но как же хочется верить в то, что любимые глаза смотря на него вновь, будут вс такими же ласковыми, как же хочется чтобы слова чужие не оставляли зарубок на сердце, чтобы всё вернулось на круги своя, но так больше никогда не будет. И если его не простят, он осуждать не посмеет. Пусть выливает всю свою грязь, пусть кричит, называя последними словами, это будет совершенно заслужено, он даже ответить ничего не попытается, лишь позволит себе немые слёзы, на которые у него совершенно точно не будет права, которые выжгут ему глаза и едва тот закончит, едва надменным взглядом пройдётся по его фигуре и развернётся, обратится кровью прозрачная солёная вода, и от привкуса её металлического тошнить будет, в глаза заплаканные он въестся, но всё это будет заслуженно, всё это будет правильным.
Дешрет тихо зовёт его, вырывая из нерадостных мыслей, и он словно проснётся, смотря на него как на самую яркую звезду в небе. Нефрит и золото переливаются, не позволяя отвести взгляда, и он не противится, сильнее стискивая руку бога. Быть может, ему никогда не стоит и грезить о возвращении?
