Закрыть глаза и довериться рукам тех, кого его с рождения учили ненавидеть. Небеса жестоки, у него нет в том сомнения, но те, кто находятся на земле, те, кто наделён их силой, почти то изгнанники, куклы в руках подлых и надменных небес, тех, кто смотрит на них с бесконечно большого расстояния, находясь на камне, что парит в небесах. И горе тем, на кого опустится их тяжёлая тень. Останутся им считанные мгновения, те, что будет лететь шип, без всякой жалости артерии разрывая.
Кэйа стонет под богом, расцарапывая его загривок. Не скрыть привычной одежде их от него. Более здесь больше никого нет. И едва ли появится, а если смельчаки найдутся, покроются чешуёй их тела, загнутся от боли они и больше не посмеют мешать им, отправившись на тот свет. Движения Дешрета становятся более быстрыми и резкими. Кэйа слышит стук соприкосновения их бёдер и от этого, самую капельку, честное слово, стыдно, стыдно слышать самого себя, где-то на самых задворках сознания, естество задавленное и почти позабытое, требует воспротивиться, но к нему давно уже не прислушиваются, прячут, выдавливают, словно никогда он не ел с рук бездны, словно не клялся её тварям в преданности. Аль-Ахмар прекрасен когда терзает губы его, когда по-собственнически стискивает его талию, словно специально, оставляет следы своих рук, и ему остаётся только поблагодарить его за это, за то что вытесняет все мысли из головы, оставаясь в них единственным. И капитан пускает язык его в горло снова, позволяя вылизать его край, довести до состояния, когда он начнёт задыхаться, позволяет ему вылизать миндалины, едва пройтись по язычку и, чуть приподнять кончик языка вверх, перекрывая дыхательные пути, пройтись по носоглотке и уверенно провести по хоане. Заставить возлюбленного вздрогнуть, распахнуть глаза, и только потом отстраниться, с улыбкой сытого кота, смотря на тяжело дышащего регента, а после резко толкается, заставляя Кэйю сжаться, чуть прижать колени к шее чужой, и лишь после этого беспокойно выдохнуть, нутром чувствуя тёплую и вязкую жидкость стекающую по члену бога.
— Ты обещал… — спокойно напомнит он, притягивая того за к себе вновь, перед этим опустив ноги свои с плеч на локти, чтобы было капельку проще.
С губ чужих невольный смешок срывается. Он уже заметил за партнёром тягу к долгим объятиям, больше похожих на животную жажду, когда те в своём желании наваливаются на партнёрш, желая совершить то, что требует от них природа. Природа ли павшей цивилизации то, или личное предпочтение, в попытках извлечь ласку, почувствовать себя необходимым из всего, что только душе угодно. И руки Кэйи зарываются в его волосах пепельных, покрывает он макушку бога поцелуями мелкими, лихорадочно что-то шепчет, словно он способен хоть что-то понять, будучи прижатым к его груди. Но слух он всё-таки напрягает, ловит окончание фразы и тут же тишина бьёт по ушам набатом. Он замолк, спрятав свой нос там, где парой мгновений назад проходился поцелуями. Сердце под ухом бьётся всё ещё бешено, не собираясь успокаиваться.
— Ты мне льстишь… — шепчет бог, размазывая семя возлюбленного по животу, о ведь даже не уловил момента, когда крупная дрожь пробила его тело, не оставив даже сомнений в том, что он делает всё правильно.
Кэйа молчит пару минут. А потом недовольно фыркает, когда божество поднимается с кровати, оставляя ему поцелуй в лоб. Нет, капитан знает, что тот вернётся через пару минут, что приведёт его в порядок, а потом устроится рядышком. Либо прижмётся к спине, либо игривым котёнком свернётся у него под боком, довольно щурясь от ленивых движений, что разворошат его волосы ещё сильнее.
Он прикроет разноцветные глаза и беззлобно усмехнётся с самого себя. При первой встречи, он и подумать не мог о том, что окажется рядом с ним навсегда, плевался ядом от воспоминаний о первой ночи, старался спрятать всю свою грязь от мела, что совершенно точно не заслуживал того, чтобы быть втянутым в эту историю. Совершенно наивно, ведь… Он видел символы на бумаге, точь в точь как те, что были на его пальцах. Он уверен, Альбедо догадывался, но удерживало его лишь незнание значения.
Ослеплённый искренностью Альбедо в момент, когда он нуждался в чьём-либо крепком плече рядом, он не желал видеть иного света, а когда его принудительно погасили, оказалось что солнце ничуть не уступает по яркости своей сиянию одной-единственной надменной, но ласковой и любимой звезды.
Кэйе стыдно перед гениальным алхимиком за свою слабость. Стыдно перед богом за веру, и разве это имеет значение прямо сейчас, когда тихие шаги бога больше не ассоциируются с неизбежностью чего-то противного и грязного, когда слова, которые он произнёс, стоя на коленях перед его троном, более не кажутся целиком и полностью лживыми.
