Кэйа ласково засмеётся. Хоть кошмары и оставались его частым гостем, приходили они гораздо реже, чем во время когда рядом с ним был Альбедо. Дело ли в его такой же принадлежности к бездне или том, что он сам по себе — бомба замедленного действия, которой суждено взорваться в его руках, и если не убить его, то совершенно точно покалечить, особенно если алхимик потеряет контроль. Кэйе было не по силам остановить его, он не сумеет и сейчас, и потому искренне надеется, что ему не придётся этого делать. Предав обоих, придётся долго-долго зализывать свои раны, ещё дольше унимать истерзанное сердце, что пострадает от его неправильных поступков. И оно тогда точно раскроется, отведёт его на эшафот, шепча, что кровью можно искупить всё. Но то лишь шепотом бездны будет. Смерть ничего не меняет, ведь скорбь их будет ядовитой усмешкой полной презрения. А что может быть хуже, чем чувствовать чужую ненависть даже будучи мёртвым?
Маленькое наглое создание прикоснётся к Кэйе, всего на мгновение, прежде чем оказаться отброшенным на пол касанием пальца Дешрета. Оно зашипит, он не подступится. Всего мгновение — перед глазами стояли лишь столбы дыма и пламени, так похожие на те, в которых была ранена их создательница. Быть может, он вовсе не бездна, а её жертва? Нет, жертвы не сохраняют рассудок, не остаются людьми в течении столетий, не могут здраво мыслить, и не подпускают к себе божественное настолько близко. Не принимают внимания неба, не позволяют сердца своего касаться, не остаются с ними…
Они уйдут, гонимые одним движением мигом посуровевшего бога. Уйдут, с осуждением глянув на избранника Дешрета. Он мог бы выбрать их повелительницу, помочь той обуздать свои силы, но сделал выбор в пользу бездны, куда более страшной, чем они встречали на своём пути. И всё рушится об абсолютно ласковый взгляд глаз-звёздочек. Тварь не может выворачивать свои чувства, цепляясь за потенциального палача, они чувствуют малейшую опасность, и им безумно хочется закричать, попросить бога подумать о нём, найти себе в спутники кого-то менее опасного, растерзать бездну, бросить её растерзанное тело среди песков, занести так, что не отыскать потом никому, да только не услышит их он, похоронит вместо возлюбленного под песками, погубит всё, что осталось от богини мудрости, и завянут её леса, станут похожими на пустыню, не останется в них ничего живого, погаснут тусклые огоньки в глаза бога, отвернётся небо от их желаний и чувств, бросит оно их на произвол судьбы, более не желая их защищать. Разве они виноваты в том, что Дешрет выбрал в союзники и любовники не того человека? Нет.
Бог даёт им неделю на размышление, говоря что будет ждать их с ответом на руке огромного робота, что давным-давно покрыт зеленью. И ничего не остаётся, кроме того как согласиться на встречу. Им не по силам дать бой ни архонту, ни бездне, в человеческом обличии, что на вид кажется куда слабее машин, но на деле, если заглянуть в сердце чужое, выяснится, что это совершенно не так.
Глаза его остановятся на самом старым из них, что, кажется, уже принял свою погибель, но где-то внутри, характерной наивностью властительницы, рассчитывает на спасение. Он позволит им выжить, позволит окружать Кэйю, питаться его снами, но никогда памятью. Регент сам закрыл её для них, вываливая лишь цепкие кошмары, которых он на самом деле не видит. Это, скорее всего, защитный механизм, внушённый порочной гордыней, её остатками в крови избранника. И не вытравить её никак, не заставить естество бездны покинуть тело им избранное. А уйдя, оно заберёт с собою этого человека, в котором он, совершенно точно, нуждается. И хочется ему засмеяться.
Гонимая всеми тьма ютится у него на плече, и совершенно не думает о том, что она опасна, тьма, которую хотят прогнать питомцы падшей богини, всего лишь человек, лишённый венца, человек, не желающий принимать её, и благодарный ему за облегчение выбора. Выбирать между домами сложнее, чем между сердцами. Он знает, Кэйа сам говорил с ним об этом. Говорил что никогда не выберет сердца бездны, не протянет к нему рук, ступит в неё лишь зная, что там ждут его острые скалы, что раздерут его плоть, на концах которых его порочное сердце останется. Оно будет биться, но сам он умрёт, оставшись проткнутым насквозь. Неужели столь отвратительно оно, что он предпочёл бы гибель? Быть может, это обида за изгнание? Какая разница, если выбор почти сделан. Дело лишь с том, что на крики аранар орден бездны не сбежится, а значит, пока не потребуется вскрывать другую дверь, а это дело пока откладывается, слишком многое изменилось со дня его гибели. Он хочет понять, что случилось с землями его возлюбленной, затронули ли их последствия его возвращения? Как сильно они переменились за это время? Имеет ли это смысл сейчас, когда ему вполне достаточно того, чего он достиг?
