Когда пришел вечер и Чад, измотанный долгим днем, улегся на постель, послышались первые раскаты. На часах было около одиннадцати. Гроза только собиралась, ее предвестники в виде сверкающих разрядов то и дело пронзали небо и освещали комнату, бросая отблески на постель и стул с наброшенным на спинку пиджаком.
Чад встал, открыл дверь и выглянул в коридор. Прислушался. Две соседние комнаты занимали медсестры, приехавшие из Шеффилда, выше этажом жили повар и врач-диетолог, помогавшая пациентам с желудочными проблемами, нередко сопровождавшими депрессивные эпизоды, с другими соседями Чад еще не успел познакомиться. Ни единого звука не доносилось из-за запертых дверей: ни бормотания телевизора, ни приглушенного шепота – кажется, жильцы либо спали, либо готовились ко сну. Чад окинул взглядом стены, пару тусклых торшеров и вытертое кресло, с незапамятных времен застрявшее на этаже. Ночь опустилась на Бетлем, и спугнутые глухими раскатами жильцы тоже затаились.
Чад закрыл дверь и прошел вглубь комнаты. Усевшись на кровать, он бросил взгляд за окно. Небо совсем потемнело, вдалеке сверкала зарница, сквозь приоткрытую форточку проникал запах сырой земли. Спать не хотелось, и Чад принялся размышлять о том, что не отпускало его ни на мгновение с момента приезда в Бетлем.
Он не оставит попыток найти Оскара Гиббса, никогда! Чад знал это так же точно, как собственное имя. Но в эту минуту он почувствовал себя глупцом, вспоминая, с какой уверенностью рисовал себе их встречу. Как мог он вообразить, что знакомство с замкнутым художником случится так скоро! Теперь он видел, что все его мечты разбивались одна за другой о стену, а точнее, о десятки стен, возведенных внутри Бетлема, и были они тем прочнее, что разглядеть их было нельзя. Невидимая броня защищала каждого, кто поступал сюда, строгий свод правил оберегал пациентов от любой угрозы ментальному благополучию.
Чад не питал иллюзий по поводу своего места в иерархии Бетлема, и если поначалу он мирился с тем, что ему дозволено лишь работать с учениками и иногда захаживать в пару открытых корпусов, где обитали нетяжелые пациенты, то постепенно благодарность сменилась раздражением, а раздражение грозилось перейти в панику, ведь время шло, а он ни на шаг не приблизился к цели. Оскар Гиббс был от него так же далек, как и в первый день, а может, и дальше, ведь теперь многие знали Чада в лицо и играть роль было все сложнее.
И если ко многим «закрытым» пациентам приходили родственники и друзья, то к тем, кто по какой-либо причине отказывался взаимодействовать с окружающим миром, доступа не было. Сначала Чада это удивило, он привык думать, что к недееспособным лицам, пребывающим взаперти, не особо прислушиваются. Он думал, что их воля – понятие условное и при большой нужде он сможет уговорить персонал и добиться аудиенции. Он верил, что статус «своего» откроет любые двери, но он жестоко ошибался. Несмотря на тяжкие ментальные недуги, а скорее благодаря им, такие пациенты оберегались пуще других. Отсутствие юридической субъектности не делало их бесправными, а, напротив, наделяло властью, которая являлась для врачей непререкаемой. Если пациент отказывался есть, никто не смел его заставить. Если на прогулке он желал сидеть на лавочке, вместо того чтобы размять ноги, к нему вызывали дополнительного ассистента, а не пытались поднять силой. Даже бредовым пациентам, не способным внятно изложить свои мысли, оказывалось преувеличенное (по мнению Чада) внимание и предупредительность – их терпеливо выслушивали, порой часами, а все реакции разбирались лечащим врачом.
Оскар Гиббс не желал никого видеть; болезнью ли души было продиктовано это решение или вредностью, но принято оно было буквально – Оскар смог возвести вокруг себя вакуум. Однако Чаду удалось прознать, что Гиббс проживал в корпусе «Виктория», там же, куда четыре десятка лет назад его определила комиссия по надзору. Чад было решил, что попадет туда любым способом, вот только корпус «Виктория» оказался одним из самых недоступных во всем Бетлеме, строже него охранялся лишь корпус для содержания заключенных. Одна из пациенток, молодая девушка, которая раньше содержалась в «Виктории», рассказала Чаду, что «викторианцы», так звались тамошние пациенты, считались сложными, то есть опасными для общества. Чем был опасен Оскар, Чад не представлял, но полагал, что в его случае все работало наоборот – не Оскар был опасен для внешнего мира, но мир был опасен для него. Его оберегали как святыню, как лучшую из картин в собрании шедевров, но в каких условиях ему жилось, что он ощущал, как работал – все эти вопросы оставались для Чада без ответа.
