Чад огляделся. Кажется, здесь должен быть поворот направо. Он пригнулся и побежал по дорожке, но внезапно оказался на незнакомой ему улочке, по бокам которой раскинулись две темные лужайки. И снова никаких ориентиров, кроме силуэта какого-то дома, который, сколько ни вглядывался, он не сумел узнать. Наконец, добравшись до Т-образного перекрестка и свернув, Чад радостно вскрикнул, увидев здание, в котором размещалась бетлемская галерея. Чернота ночи сгустилась, воздух клокотал, ветер толкал то в спину, то в грудь с такой силой, что Чад едва удерживался на ногах. Тут он с удивлением заметил, что из окна галереи, расположенного в подвальном этаже, льется тусклый желтоватый свет. Это показалось ему странным, так как Чад точно знал часы работы: галерея в Бетлеме закрывалась рано – в семь вечера.
Чад прижался к стене и склонился к мутному стеклу. Ветер тотчас подхватил полы пальто, а холодная вода потекла за шиворот. Чад не шелохнулся, застыв в неудобной позе. Что-то привлекло его. Сначала Чаду показалось, что лампы освещения полотен горят непривычно ярко, однако он быстро нашел этому объяснение – он бывал здесь только в дневное время. Но нечто иное овладело им в мгновение, когда он замер у окна, напоминающего доступ в подземелье. Какое-то несоответствие привычному, невидимое глазу нарушение, как на картинах Шейна, когда тебя захватывает нервозность и не отпускает до тех пор, пока не отыщешь ее источник. Чад вновь и вновь обводил взглядом предметы: этажерку, на которой громоздились фигурки из обожженной глины, витражную секцию, помещенную сюда на хранение из часовни, вытертый восточный ковер, края которого терялись в недрах сложенных друг на друга ящиков и пустых рам. Все казалось правильным: предметы обстановки и экспонаты – по крайней мере те, что он запомнил, – стояли на своих местах, хоть теперь, при взгляде сверху, они выглядели иначе.
Он никого не видел, комната дышала покоем. Чад смахнул воду с лица, чувствуя, что промок насквозь, и тут вздрогнул, поймав на себе пристальный и холодный взгляд каменного изваяния. Голова закованного в цепи узника, страдальчески запрокинутая в сторону, когда стоишь рядом, теперь из-за точки обзора была устремлена прямо к нему. Выдолбленные в камне, мертвые при дневном свете зрачки сейчас проступили и стали внимательными. В этот момент они глядели прямо на Чада. Он потряс головой, решив, что все дело в стекающих потоках воды или неверном свечении лампы. Вспомнил, что в прошлый раз, когда смотрел на скульптуру, изумился статичности камня и способности мастера передать напряжение мышц с помощью резца, тому, как умело скруглил он линии, сохранив угловатость форм. Однако теперь в скульптуре как будто появилась новая пластика, она будто ожила.
Дверь оказалась открытой, и Чад спустился по лестнице в теплый, застоялый воздух галереи. Первым делом он скинул мокрое пальто и свитер, оставшись в футболке и джинсах, и только наклонился, чтобы снять ботинки, как вдруг заметил движение. Уловил позади витража, как ему показалось, силуэт, на мгновение оформившийся через сложную комбинацию цветных стеклышек, – он появился и исчез так быстро, что мог бы сойти за тень. Чад зажмурился и попытался воспроизвести мимолетное движение, которое увидел краешком глаза. Походка показалась ему легкой, словно неизвестный привык передвигаться быстро и неслышно, но главное, что заметил Чад, – цвет одежды, промелькнувшей в отдалении. Он влез в карман, достал фрагмент разорванной картины Эвет, который носил с собой, и удивленно уставился на потекший, но все еще сочный оттенок кадмия.
– Кто здесь? – крикнул Чад требовательно, чтобы некто перестал терзать его и объявился, вернул реальности очертания, а потустороннему – человеческий облик. Он знал, что есть чрезвычайная важность в том, чтобы выяснить личность незнакомца, что таинственность, окружавшая его, не была случайной, как не было случайным и появление Чада в галерее. Его слова повисли в воздухе.
Чад прошел вперед, смахивая капли дождя с лица и волос. Все его внимание обратилось в слух – теперь, когда он оказался внутри, а рокот бури снаружи, каждый звук, каждый шорох был отчетливо слышим. Тикали настенные часы, гудели от напряжения вольфрамовые нити ламп, поскрипывали дощатые полы. И среди этих едва уловимых звуков до слуха Чада вновь донеслись быстрые ускользающие шаги. Чад выругался про себя и устремился в следующий зал, еще плотнее заставленный мебелью и экспонатами, но, обойдя одну за другой все комнаты, никого не обнаружил. Галерея казалась необитаемой.
– Как странно, – пробормотал он. – Я мог бы поклясться…
Он в растерянности остановился посреди комнаты и вскинул голову, потому что вдруг снова услышал тихий звон колокольчика.
– Оскар Гиббс, – прошептал Чад. – Оскар!
