Цепи меланхолии полностью

Дело не в том, умеют рисовать пациенты Бетлема или нет. Дело в том, откуда проистекает их сила. И Чад может стоять у мольберта хоть несколько дней подряд – если его изнанка и лицевая сторона равны, у него выйдет очередной скучный портрет, как те четыре, что он уже написал.

– Ну уж нет, – пробормотал Чад и взглянул на кляксу, виднеющуюся на палитре. Нужно бы подписать ее, как на том экспонате. Пусть будет Dreadful olive.

Он поставил холст на место и отшвырнул прочь кисть. Глаза его лихорадочно блестели. Чудовищно оливковый, черт бы его побрал!

В эту минуту дверь в студию отворилась и в проеме показалась Арлин.

– Так и знала, что застану тебя здесь. Молодец, что не теряешь времени даром.

– Я уже закончил.

– Вот как?

– Да. Понял, что у меня другие планы на эту картину.

Она ухмыльнулась.

– Главное, что они есть. – Арлин бросила взгляд на холст. – Не уловил?

– Мм? – отозвался Чад, укладывая пенал в сумку.

– У тебя непостоянная натура. – Она прищурилась. – Это как писать уходящее солнце. Вот оно клонится к закату, а через несколько минут на его месте уже совсем другие лучи.

– На это нам и дана память.

– Память. Самое ненадежное хранилище. Я бы не стала полагаться на нее.

– Как мне быть с рисунками Мэри, которые я собрал в мансарде?

– Можешь пока оставить их у себя.

Чада не отпускало страстное желание разузнать о тайных ходах бетлемской галереи. И хотя он чувствовал, что не может напрямую задать Арлин вопрос, ведь однажды она уже дала понять, что картины в хранилище не предназначены для чужих глаз, он все же решился спросить:

– Я помню, вы говорили о хранилище. Том самом, где находятся все картины, что рисовали пациенты. Как я могу попасть туда?

– Попасть туда? – Арлин изумленно подняла брови. – Но хранилище закрыто для посетителей, мы ни для кого не делаем исключений.

– Обещаю, что об этом никто не узнает.

– Разумеется. – Она улыбнулась. – Тебе попросту не попасть туда.

– Но я хочу научиться писать по-другому. Посмотрите, я целый час не могу решиться положить хоть один мазок. И дело не в том, что я не доверяю себе, я просто не хочу писать, как раньше. Вспомните Эвет, Оскара Гиббса. Они пишут так свободно, они не думают, ничего не боятся.

– Этому есть объяснение. Эвет не умеет рисовать, а у Оскара мономания. Он ни дня не проживет без работы. А ты… ты же знаешь, как я отношусь к тебе, вижу, с каким воодушевлением подходишь к работе. И повторю: ты просишь о невозможном.

– Я прошу о том, что нужно мне для работы. Я уже изучил те картины, что висят в галерее, но вы сами сказали, что это безопасные работы. Да, эти картины по-своему прекрасны, но они только раздразнили мой аппетит, и теперь я готов увидеть больше. Я много размышлял об Оскаре, о том, почему он отказывается общаться… Когда я смотрел на его картины, в особенности на ту, где изображены отрубленные конечности, подумал, что, возможно, его работы скрывают какой-то смысл. Что, если, не желая говорить, он все же пытается что-то сказать?

– Я думала об этом в самом начале, когда только познакомилась с Оскаром. Поначалу я была воодушевлена, мне казалось, я могу помочь ему, тем более его случай – пример медицинской загадки, которая заключается даже не в том, что Оскар отказывается говорить, нежелание коммуницировать – довольно частое явление. Но в случае с Оскаром поражает другое: отсутствие хоть какой-то динамики. Его симптомы должны были множиться, это система сложений. Однако с момента дебюта, когда Оскар только поступил на лечение, личность его больше не распадается, будто застыла на целых сорок лет. Это довольно странно, если учесть, что каждая болезнь движется по экспоненте и у нее либо оптимистичный прогноз, либо неблагоприятный.

– Быть может, с ним не все так плохо?

– Нормой считается ситуация, когда поступки человека не доставляют дискомфорта ни ему, ни окружающим. Исходя из этого может показаться, что Оскар здоров, но потом я вспоминаю, что приключалось с ним в минуты, когда он был лишен возможности писать. Оскар одержим творчеством; я не преувеличу, если скажу, что оно – его лекарство и исцеление, то, ради чего он встает утром, дышит и двигается. Его мания является его спасением. Без нее он бы попросту погиб.

– Что мешает выписать его? Почему бы не определить его в какой-нибудь пансионат и снабдить красками. Пусть пишет там, где вокруг здоровые люди, пусть рисует на природе! Зачем держать его взаперти, почему не дать насладиться свободой – быть может, он стал бы другим человеком, завел друзей, смог увидеть мир и, быть может, заговорить?

– Оскар нездоров. Помимо болезненной страсти он лишен способности обслуживать себя.

– Он хотя бы понимает, что он художник?

– Им овладело сумасшествие и вдохновение[37]. Это смертоносный коктейль. – Она с горечью покачала головой.

– Вы слышите? – Чад замер, прислушиваясь к отдаленному звуку. – Пропало.

– Что?

– Как странно… Мне постоянно мерещится звон колокольчика.

– Колокольчика? – Арлин насторожилась. – Можешь описать его?