Нужно оторваться от переполнявших его знаний, чтобы будущий портрет говорил о бесконечности, чтобы был способен намекать на осязаемость и одновременно утекать сквозь пальцы. Чтобы восхищал и отвращал. Прятал и показывал. Чад хотел написать портрет, который просуществовал бы вечность, он жаждал обессмертить не себя, но свое видение себя, ощущая быстротечность момента, осознавая, что каждый день кладет отпечаток на его лицо. Что жизнь, окружавшая его, текуча, и каждый миг, достойный быть обнаруженным, должен быть обнаружен. Он спрашивал: «Чего я хочу?» И понимал, что у него нет ответа. В его голове не находилось конечного замысла, а значит, и слов, которые описали бы его.
И все же он решился начать. Он уточнил цвет, затем фон. Добавил цветные оттенки, намечая разницу между тенью и светом, лбом и подбородком. Может, стоит начать с того, что нравится ему в себе больше всего? Чад задумался. Нос у него обычный, а кончик, пожалуй, даже глуповат. Глаза светлого оттенка, но все же маловаты. Вот челюсть хороша, уверенная крепкая линия, можно начать с нее. Ему захотелось как-то упростить будущий портрет, писать скорее чувство и ощущение, нежели полагаться на опыт. «К чему, – с раздражением думал Чад, – нужно было зубрить, что нос три раза укладывается в лицо, если на свете так много непропорциональных фактур! Для чего мне писать все лицо, если самое выразительное на нем – глаза?» У Чада была однажды натурщица с такими голубыми глазами, что на их фоне все лицо казалось блеклой маской. Есть черты настолько выразительные, что требуют преувеличенного внимания, вокруг них можно просто почистить лезвием и оставить лишь главное.
И вновь Чад остановил себя, чувствуя, как груз полученных знаний тысячей голосов звучит в голове. «О какой свободе можно говорить?!» – Он с досадой бросил кисточку в стаканчик. Он мечтал создать неповторимый шедевр, но вынужден подходить к его исполнению, вооруженный старыми правилами. Так не годится. Нужно новое понимание и новая смелость, чтобы не следовать однажды усвоенным истинам! Чад словно находился в западне, пытаясь забыть то, чему его учили, и не понимал, как это сделать.
Он мрачно взглянул на разметки и провел несмелую линию, должную стать подбородком, мучительно пытаясь понять, чего хочет достичь, как планирует воспроизвести то, что пока не создал даже в собственном воображении. Предположим, лицо. В этом нет ничего сложного, Чад писал автопортреты сотни раз, и всякий раз, когда выходило похоже, он ухмылялся, а когда проваливал задумку – списывал неудачу на несовершенную технику. Сейчас же другое дело – перед ним стоит невообразимая задача: находясь здесь, отделиться от себя. Перенестись на другой край восприятия, где не существует ни слова, ни взгляда, ни образа. Где творение уподоблено самотворению и готово пройти через умелые принимающие руки.
Чад не хотел писать, он хотел стать свидетелем того, как картина проступает на холсте, словно она существовала там всегда, а сила воображения и высшее откровение сделали ее доступной для глаз. Ему казалось, что если долго смотреть на холст, то
«Et in Arcadia ego[36] – все будет кончено. Рано или поздно все придет к праху, каждый миг сгинет в бездне времен, любое чувство потеряет пестроту и отцветет. Зыбкость – вот что правит вечностью и жестоко карает человеческие судьбы. Но я художник. – Чад стиснул зубы. – Я могу изобразить то немногое, на что мне хватит сил. Я должен быть краток, если хочу успеть, но должен быть гибче, если хочу понять. Нельзя противиться слиянию, наблюдать процесс, оставаясь лишь зрителем. Я должен проложить мост с одного края на другой и пройти по нему. Только так я сумею познать суть вещей и себя».
Чад снял с подставки холст. С обратной стороны он увидел сделанные синим мелом пометки: какие-то цифры, черточки, буквы. Они ничего не говорили ему, но, возможно, что-то значили для того, кто держал в руках материал до него.
«То, что мы видим, – подумалось Чаду, – лишь лицевая сторона, атмосфера, впечатление. Зыбкое умиротворение или эмоциональный накал, слияние абстракции или пронзительность реализма, живописная композиция или гротескный символизм. Но есть ведь и оборотная сторона. Корни, завязшие в тине. То, что дает начало распахнутому цветку лилии, колышущемуся на поверхности. Исток, спрятанный от глаз. Первородность, сокрытая тьмой невежества».
