Когда начались проявления ее болезни? Бурже упоминает бредовые переживания, которые шли в заметках наравне с бытовыми. Например, она подробно описывает ужин в сочельник, а после, когда гости разъехались по домам, упоминает о визите, который ровно в полночь нанес ей родственник по имени Блейк Саттон. Доктор Бурже опросил близких Генриетты, однако никого с таким именем они не вспомнили, из чего следует, что, скорее всего, девушка, сама того не подозревая, запечатлела свой первый галлюциноз. Возможно, чрезмерная эмоциональная нагрузка во время застолья послужила толчком к единичному эпизоду, потому что на протяжении более полугода Генриетта вела обычные записи. Но зато осенью она уже повествует о говорящих кошках, которые заполонили ее дом. Их писклявые голоса сводили с ума, и ей пришлось рассыпать крысиную отраву, чтобы прекратить невыносимое мяуканье. Удивительно то, что муж, сыновья и мать всегда существуют где-то в отдалении, о них упоминается вскользь, Генриетта описывает их простыми, малозначительными фразами, но в моменты спутанного сознания она употребляет наиболее яркие, выразительные эпитеты по отношению к вымышленным вещам, словно жизнь в воображении для нее стала более истинной, чем реальность.
Очевидно, у нее проявилось затяжное психическое расстройство, и вот уже муж стал участником галлюцинаций, а вскоре и главным подозреваемым. Судя по описанию доктора Бурже, у Генриетты развился бред преследования. Но вот что любопытно: поначалу она как бы пробует на ощупь свои обвинения, примеряет их на мужа, не вполне доверяя себе, но спустя время вера ее укрепилась, а подозрения усилились. За два месяца до поступления в Бетлем она вовсю вела за ним наблюдение, желая предотвратить собственную мнимую гибель. Она стала до того подозрительной, что не спала ночами, слушая дыхание мужа: ей казалось, что стоит уснуть, и он приведет в исполнение свой страшный план. Она не могла питаться – все, что попадало внутрь ее организма, по ее мнению, убивало ее. Затем она ослабела настолько, что уже не могла вставать с постели, писала, что Джейкоби держит ее в заточении. Единственное, что ей оставалось, – это писать, и делала она это с маниакальной регулярностью в те минуты, когда рядом никого не находилось.
В записях была одна примечательная страница. Именно по ней впоследствии доктор Бурже выстроил поддержку своей пациентки, и именно она помогла Генриетте избежать смертной казни. На этой странице Генриетта признается в том, что умерла.
– Не ищи здесь другого смысла, – пояснила Арлин, заметив удивление Чада. – Генриетта буквально считала себя мертвой. В конце концов мужу удалось свершить задуманное и убить ее – так, по крайней мере, она утверждала в своих записях, и ей нелегко далось это осознание. Она описывает собственную смерть как нечто ужасающее и в то же время неизбежное. Как это случилось? – спрашивает она себя и отвечает: «Мой муж отравил меня, он жаждал моей смерти, и она свершилась. Тело мое осталось на земле, а дух заключен в оковы, нет мне пути ни на небеса, ни в преисподнюю. Я блуждаю, проклятая, и буду блуждать, пока не найду избавления».
Вера в собственную смерть была столь сильна, что Генриетта описывала свои гниющие конечности и смрад разлагающегося тела. Она не понимала лишь одного: почему другие не замечают того, что с ней происходит, почему общаются так, словно она все еще жива? Любопытно, что ее больной разум помог справиться с этой задачей и придумал объяснение, лежавшее там, где доктор Бурже меньше всего ожидал его обнаружить.
Это объяснение брало начало из всепоглощающей любви к трем сыновьям, которые, как полагала Генриетта, теперь, после ее «смерти», оказались в плену у тирана, ее мужа Джейкоби, убийцы и предателя. Она воображала, что совсем скоро в доме появится новая женщина, которая станет мачехой ее детям и примется изводить их, а Джейкоби – потешаться над памятью бывшей супруги. Болезненное сознание Генриетты подсказало ей, что она получила шанс все исправить, а способность ступать по земле сочла за дар богов, за возможность спасти детей от мучителя, сведшего ее в могилу. Она задумала освободить их, забрать с собой на небеса. Генриетта, как бы цинично это ни звучало, все же была хорошей матерью и действовала из здравых побуждений, проблема лишь в том, что разум ее здравым не был. В период пребывания в Бетлеме помешательство под воздействием препаратов стихло, но не прошло окончательно. По возвращении домой Генриетта считалась выздоровевшей, но она все еще была больна. А блуждающая улыбка, которую ты видишь на этой фотографии, – лишь зловещее предупреждение о надвигающейся катастрофе.
– Зачем вы рассказали мне об этом? – только и смог вымолвить Чад.
