Цепи меланхолии полностью

– Хочешь впустить боль в свое сердце? Думаешь, что защитишься, спасешь себя? Если так, то ты выбрал неверный метод. Идя навстречу страху, ты не перестаешь испытывать его, наоборот, ты становишься его частью. Хочешь, чтобы чужая боль поглотила тебя без остатка?

– Я не боюсь этого.

– Ты так веришь в бесстрашие. – Арлин поднялась и в волнении подошла к окну. Вид за больничными стеклами не принес отдыха глазам, и в смятении она вновь обернулась к Чаду: – Иногда оно принимает причудливые формы.

– Мне все равно.

– Знаешь, много столетий назад в одной горной деревушке жили люди, которые очень боялись волков.

– Бросьте свои истории, Арлин. Мне сейчас не до них.

– И все же послушай, – примирительно произнесла она. – Эта деревушка называлась Аркадией. В ней жили добропорядочные мирные жители. Они трудились день изо дня, разводя овец, и очень волновались за сохранность своих крохотных стад, ведь это был их единственный источник пищи. Случись нападение волков, оно поставило бы под угрозу жизнь целой деревни, а это была весьма удаленная местность. Так продолжалось многие годы, страх перед волками передавался каждому новому поколению, отражаясь в сказаниях и песнях. Не знаю, как много на самом деле обитало хищников в тех краях, быть может, не так уж, а может, им не было счета, но однажды в сознании пастухов что-то сломалось.

На жителей деревни напала необъяснимая болезнь, очень редкая, позже ее назвали ликантропией. Словно пламенем, оказались объяты одержимостью буквально все, кто обитал в Аркадии. Один за другим мужчины и женщины стали превращаться в волков. Разумеется, только лишь в воображении, но они поверили, что отныне им положено бродить по округе и резать овец, разрывать могилы и драть кур. Им чудилось, что кожа их покрыта шерстью, а во рту выросли острые клыки. Они выли по-волчьи и выходили на улицу лишь по ночам, ели то, что им удавалось добыть своими силами.

Многолетний страх так измотал жителей Аркадии, что тревога за собственную жизнь, за благополучие детей в конечном итоге привела к появлению таинственного недуга. Так, в человеческом обличии они вели жизнь диких животных, желая слиться с источником страха, веря в то, что так они избавятся от него. Они не понимали, что, делая шаг в костер, человек не приобретет иммунитета к огню, не учится переживать боль легче, он лишь получает ожоги, боль от которых будет настоящей. Ты испугался, теперь тебе кажется, что, шагнув навстречу кошмару, ты приручишь его. Ты не мог бы заблуждаться больше.

– Что с того, что пара десятков человек тронулась умом? – Чад пожал плечами: – Я вовсе не боюсь этих картин, хоть они и полны страдания. Они не пугали меня, когда я приехал в Бетлем, не пугают и сейчас, когда я увидел их. Я все еще считаю их прекрасными. Вы ошибаетесь, думая, что в хранилище живет страх. Там живет не страх, Арлин, и даже не боль, как я сперва решил. Там обитает нечто иное, субстанция, не поддающаяся описанию.

– О чем ты?

– Не знаю… – Чад издал мучительный стон и чуть слышно стукнул кулаком в грудь. – Но теперь оно внутри. Вот здесь, давит на солнечное сплетение и растет, словно ему не хватает места и нужно больше, много больше! Тело будто одеревенело, и в то же время я слишком легкий. Нечто растягивает стенки желудка, с каждым часом он тяжелеет. А ведь я почти ничего не ел.

– Ты должен хорошо питаться. И спать, и принимать лекарства. Пока мы не выясним, что с тобой произошло, ты должен отбросить все сторонние тревоги.

– Это окно, свет совершенно невыносимый. Прошу вас, зашторьте его! И дверь тоже закройте. Медсестры страшно топочут. Их шаги мешают мне думать, а мне только этого и хочется.

Когда Арлин прикрыла жалюзи и освещение в палате стало приглушенным, Чад, казалось, успокоился.

– Да, я видел картину Мэри и ее секрет, – сказал он. – Я понял, что каждая картина, спрятанная в хранилище, таит свой, как и картины Оскара Гиббса. Теперь я не сомневаюсь, что в них кроется отгадка его дарования.

– Ты нашел их? Картины Оскара в хранилище? Ты их видел?

– Они были среди тех, что обступили меня и смотрели. Они поведали мне многое. – Чад зловеще сверкнул глазами. На мгновение на лице его промелькнула обида. – Он не просто талантлив, нет, он пишет как истинный гений. Вдобавок то, что никогда не видел сам. Художник беспомощен без мотива? Ха-ха, как бы не так!

– Он пишет воображением. В его распоряжении десятки каталогов по искусству, книги, альбомы.

– Чушь! – воскликнул Чад. – Он бы не сумел. Чтобы написать то, что пишет Оскар, не хватило бы и жизни. Недостаточно и трех жизней, чтобы освоить техники, которыми он владеет. Никакие книги не заменят практику, подобных знаний не приобрести, листая воскресный журнал.

– Он практикуется, многими часами он занят лишь этим.

– Может, и так. Но главное он все-таки скрыл. Вы скрыли это от других.

– Что же?