– Ты меняешься, Чад, безвозвратно меняешься. Чего тебе недостает? Почему ты не хочешь жить как все? Почему веришь, что должен принести эту жертву, ведь ее никто от тебя не требует? Ты пришел сюда из-за Оскара, ты не встретился с ним, но его образ лежит на тебе тенью, ты одержим бредовыми мыслями, стремишься к какому-то идеалу. Но чего ты хочешь на самом деле? Окончательно тронуться умом и открыть в себе дар? Кто оценит это? Неужели те, кто любит тебя, скажут спасибо за то, что на место родного человека пришел некто, посвятивший себя созданию полотен, которые даже никто не поймет?
– Ха! Рано или поздно мир осознает, что искусство происходит не из любви.
– Из чего же?
– Из печали, Аманда. Из
– Ты заблуждаешься, – с безнадежностью в голосе проговорила Аманда.
– Кто-то из двоих всегда заблуждается… Знаешь, что остается внутри у тех, кто потерял рассудок? Думаешь, они сумели заполнить образовавшийся пробел любовью?
– Я не знаю, что ответить тебе. – Аманда едва находила слова, чтобы поддерживать этот мучительный диалог.
– Грусть. Вот что там осталось. – Чад схватился за край одеяла и натянул его до подбородка. – Это нежное чувство, я так люблю его, что мне хочется плакать.
– Я ухожу. Прости, что была так откровенна с тобой. Надеюсь, ты не в обиде, – сказала она и поднялась.
– Меланхолия грозится убить тебя, но не убивает, лишь мучает так, что боли почти нет. Она шепчет так, что это сходит за тишину. – Чад приложил руки к вискам и зажмурился. – Но в голове не бывает тишины, Аманда. – Он распахнул лихорадочно горящие глаза. – Эти голоса и есть мы.
Чад услышал, как закрылась дверь в палату, но продолжал лежать, опасаясь, что, если высунет голову, вновь увидит Аманду. Но в конце концов ему пришлось откинуть покрывало, и он вздрогнул всем телом, в страхе озираясь по сторонам. Случилось то, чего он опасался: колокольчик сработал и снова украл у него реальность. Вокруг больше не было больничных стен, ни стула, ни кровати, ни двери, ничего, что прежде утомляло Чада. Теперь вместо потолка над головой светило полуденное солнце, и Чад мучительно застонал от пронизывающего жара, объявшего его тело. Он огляделся и понял, что стоит на площадке, покрытой жухлой свалявшейся травой, вокруг виднелись осколки камней, чуть поодаль древние стены, сложенные из старого камня: одна, чуть дальше – другая, повыше. Прямо перед собой Чад увидел величественное здание, похожее на храм, фронтон его поддерживали семь полуразрушенных коринфских колонн. Прямо позади – высокий прямоугольный проем, служивший входом.
Подошвы ног невыносимо пекло, Чад опустил голову и понял, что стоит на земле босой, одетый в пижаму. В отчаянии он устремил глаза кверху, обозревая яростное раскаленное светило. Застывший воздух затекал Чаду в легкие, слух раздражал назойливый стрекот цикад, в отдалении слышался топот лошадиных копыт и шарканье ног. Собравшись с силами, он обозрел похожие на декорации развалины древнего города. Горизонт плыл перед глазами, мысли путались.
Невдалеке, посреди осязаемого зноя, слышался плеск воды. Словно тонкий ручеек бежал внутри когда-то прекрасного сооружения, и его нежный шелест влек Чада внутрь. Он двинулся вперед и, разглядывая изящные капители, вошел под полуразрушенный фронтон, на котором виднелась надпись на латинском. Чад оказался в гулкой пустоте просторного зала. Несколько небольших проемов, похожих на окна, впускали немного света, причудливая игра лучей делила пол на фрагменты. Несколько бронзовых статуй застыли на своих постаментах, а посреди зала высилась изящная фонтанная ваза, в центре которой стояла небольшая фигура с крыльями ангела.
Чад приблизился к чаше и подставил руку под бьющий прохладный поток. Мысли его тотчас прояснились, и он, зачерпнув воду, принялся лить ее себе за шиворот, а затем на голову и в рот, чувствуя, как отступает невыносимая жажда.
– Чад? – услышал он и, обернувшись, увидел Аманду. Ее волосы обрамляли слегка удивленное лицо. Глаза были полны слез.
– Аманда, смотри, вся усталость прошла! Все, что мне было нужно, – это умыться водой из фонтана. Опусти скорее ладонь, ты почувствуешь волшебство.
– Подойди ко мне, – проговорила Аманда и протянула к нему руки. Они оказались на удивление длинными, и кисти тоже как будто иные: с прозрачной желтоватой кожей и острыми ногтями. Ее лицо приближалось, пока не оказалось так близко от Чада, что принялось расплываться. Ему пришлось отпрянуть, потому что он вдруг понял, что перед ним стояла вовсе не Аманда. Это Арлин обнимала его за плечи и, прикрыв глаза, внимала охватившей ее страсти. Арлин в исступлении шептала его имя и подалась навстречу, когда Чад вскрикнул, пытаясь вырваться из цепких рук. Коснувшись все еще влажных от воды губ Чада, именно Арлин подарила ему долгий, напоенный мукой и страданием поцелуй.
