Картины у Чада выходили чуждые, в них присутствовала хаотичность, никогда прежде ему не свойственная. Сочетаемость цветовой палитры и вовсе была забыта, как были отвергнуты идея, композиция и доминанта. Пожалуй, единственным отличием написанных Чадом работ стал символизм. В каждую картину он стремился заложить некое тайное послание, какую-нибудь цифру, закорючку или орнамент, который ничего не сообщал бы другим, но означал нечто важное для Чада. Иногда он прятал их с обратной стороны рамы и называл скрытые символы замкáми, подразумевая, что «взлом» одного или нескольких из них откроет назначение картины. Но существовала сложность: в момент начертания посланий Чад ясно понимал, какой сакральной цели они должны служить, однако, если доводилось еще раз взглянуть на созданную картину, он едва мог вспомнить, что они означали. Это доводило его до бешенства, и он давал слово завести тетрадь, в которой мог бы обозначать нумерацию картин и кодовые обозначения. Только дело не двигалось дальше мысли, так как все время было занято рисованием, и маниакальная подозрительность, что некто сможет распознать его сокровенные замыслы, быстро сменялась на новое настроение.
Порой у него выходила какая-нибудь карикатура, и Чад, разглядывая ее, принимался смеяться. К примеру, как-то раз он изобразил лицо миссис Шелл в миг, когда она по ошибке добавила в булочки вместо сахара соль. Вспомнив этот эпизод, Чад долго не мог успокоиться и хохотал в голос, глядя на распахнутые от удивления глаза хозяйки, какими он изобразил их по памяти. Однако приступ веселья быстро сменился волнением – Чаду показалось, что на секунду в палату заглянул Оскар Гиббс. С тех пор он рисовал только стоя лицом к двери.
Трудно было заставить Чада питаться, отправлять нужду, он словно позабыл о всяких физиологических потребностях, и если приходилось их удовлетворять, то сопровождалось это злостной реакцией и ощущалось грубым вторжением в его мир. И как только Чад завершал необходимое, то снова бросался к мольберту и писал неистово и с такой страстью, что ни Арлин, ни медперсоналу не представлялось возможным прервать этот яростный, ожесточенный процесс.
По приказу Арлин палату Чада переоборудовали в студию. Жар летнего дня теперь не беспокоил Чада, он больше не просил шляпу, перестал обращать внимание на то, как выглядит, его не волновали ни пациенты, то и дело заглядывающие в палату, ни Аманда, ни медсестры. Казалось, не существовало ничего сверх того, что овладело Чадом, что могло бы отвлечь его от рисования, от ежечасного проживания и освобождения накопленного – на холсте. Меланхолия не одолела его окончательно, ведь у Чада находились силы стоять и часами держать кисть, но именно меланхолия вела его руку и диктовала образы, что требовали проявления, меланхолия обозначала края тех странных, похожих на тени фигур, которые переставали шептаться, только лишь когда Чад перемещал их в пространство холста.
Как-то раз к нему заглянула Эвет. Чад обычно не гнал ее прочь, несмотря на то что первое знакомство в студии закончилось ее приступом. С тех пор многое изменилось. Не в самой Эвет, но в том, как смотрел теперь Чад на нее и других пациентов. Нельзя сказать, что он спустился или поднялся на некую ступень понимания, скорее произошло движение вглубь, и прежде непонятые, отвергаемые явления приобрели в глазах Чада ясность. В нем пропала реактивность, и если раньше он позволял себе оценивать пациентов Бетлема, сравнивать их поведение с общественными нормами, то теперь, отойдя на большее расстояние, он тем самым приблизился к пониманию.
Эвет уже не раздражала его беспричинным смехом, ужимками или неожиданно накатывающей молчаливостью. Теперь она не несла угрозы его миру, потому что не заявляла о себе Чаду, а принимала его вместе со странностями и не судила их. С ней он чувствовал себя в безопасности гораздо большей, чем с Арлин, тяжелый взгляд которой он так не любил ощущать на себе. Как бы странно это ни звучало, но в лице Эвет Чад нашел друга, и на эту тонкую связь не влияла ни разница в возрасте, ни контраст душевных состояний. Эвет не вызывала у Чада нужды как-то проявлять себя – по сути, он мог продолжать рисовать, даже не оборачиваясь, когда Эвет пробиралась в комнату и усаживалась, скрестив ноги, на его кровати. Иногда она приносила книжки с картинками и читала вслух незамысловатые сказки, иногда комментировала их, задавала вопросы. Чад мог не беспокоиться о том, отвечать на них или нет. Ответов чаще всего не требовалось, потому как Эвет, так же как и Чад, ценила больше всего то, что он не обращал на нее внимания. Это шло вразрез с любыми характеристиками ее диагноза, и все же этот странный союз существовал, удивляя Арлин и персонал.
– Я потерял что-то, но сам не знаю что, – как-то разоткровенничался Чад. Эвет в это самое время сидела на полу и откручивала крышки от тюбиков с краской. Руки у нее были покрыты цветными кляксами. – Я все жду, когда увижу это на холсте – и тогда пойму, что это именно то, что я должен был найти.
