После молитвы мужчина отступил и церемонно передал книгу молодому человеку, который занял его место. Все утро вперед выступали все новые люди, как мужчины, так и женщины, и каждый держал Библию, обращаясь к собравшимся. Фрайерс начал догадываться, что действо, которое поначалу казалось несогласованным, на деле подчиняется строгим правилам. Люди, судя по всему, знали, когда придет их очередь говорить. В редких случаях, когда вперед одновременно выступали двое членов Братства, один отступал и ждал, как будто внутри Братства была какая-то скрытая иерархия. При мысли об этих потаенных правилах, которые ему никогда не разгадать, Фрайерсу стало не по себе. Он в который раз пожалел о том, что оказался в таком положении и наблюдает за общественным действом из дома. Он чувствовал себя ребенком, который тайком подглядывает за вечеринкой взрослых. Или, в лучшем случае, туристом, который следит за каким-то обрядом аборигенов.
К собравшимся обратилась уже почти дюжина людей, в основном мужчин; Братство молилось о дожде, и гибели идолопоклонников, — еще раз вспомнили Лизу Вердок, затем наступила тишина, которую никто не спешил нарушить, и наконец вперед выступил Сарр Порот. Со своего места у окна Фрайерс видел, как он оглядел толпу и улыбнулся Деборе. Та выглядела измученной и обессиленной, две женщины поддерживали ее под руки, а со стороны за ней пристально наблюдала миссис Порот. Дебора не улыбнулась в ответ.
Раскрыв Библию, Сарр заговорил. Фрайерс подался к окну, чтобы лучше слышать.
— «И лишилась жизни всякая плоть, движущаяся по земле, и птицы, и скоты, и звери, и все гады, ползающие по земле, и все люди…»
Фрайерс не сразу понял, о чем идет речь. Хотя почти все остальные читали что-нибудь из книги Иеремии, Сарр говорил о Потопе и чудовищных бедах, которые заканчивались по милости Господней.
— «И устроил Ной жертвенник Господу, — произнес Порот, ни разу не взглянув в книгу, — и принес во всесожжение на жертвеннике. И обонял Господь приятное благоухание, и сказал Господь в сердце Своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого — зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал: впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся».
Распевный ритм библейских стихов показался Фрайерсу неожиданно успокаивающим, едва ли не больше, чем сам текст. Правда, еще много часов после службы он с какой-то непонятной тревогой повторял про себя последние, категоричные как приговор, слова:
Невзирая на жару, Иорам Стуртевант стоял прямо и внимательно смотрел на каждого выступающего вперед члена общины, но ему трудно было сосредоточиться на их словах. Мысли были заняты оставшимся в доме чужаком.
Иораму не понравился этот человек. Да, он называется именем пророка, но сам — по его собственному признанию! — безбожник. Именно так он сам и сказал, причем с гордостью.
Чужак был бы опасен для общины, даже если бы принадлежал к одной из множества христианских, иудейских или смешанных сект, — одинаково корыстолюбивых и в равной мере обреченных на гибель в день Страшного суда, — что заполонили греховный мир за границами города. Но то, что он с такой откровенностью объявил себя неверным, врагом всякой веры, во сто раз хуже. Может, брат Нафан прав в своих подозрениях.
А уж называть чужака «гостем», как сделал этим утром Порот, и вовсе было отвратительной ложью.
Между тем Порот как раз выступил вперед и заговорил низким, проникновенным голосом, проводя сомнительные параллели между несчастьями, выпавшими на долю Ноя, и нынешними бедами Братства. Иорам вынужденно признал, что молодой человек силен умом, но явно нервничает и плох как оратор. А фермер он, судя по всему, и вовсе никудышный. Иорам оглядел поле кукурузы в отдалении: низенькие, нездоровые на вид стебли, которые уже пострадали от разнообразных сорняков и вредителей. Уже теперь ему было ясно, что первый урожай Поротов погибнет.
В голову пришло уместное сравнение: разве нельзя сам Гилеад назвать садом, ухоженным, вскормленным и оберегаемым, его семьи — столь же разнообразными, как посевы на процветающей ферме, а его детей — нежными ростками? Да, это вполне подойдет для какой-нибудь будущей службы. А впустив к себе чужака, Пороты открыли врата сада перед хищником. Побеги сгниют, семена будут затоптаны, сама земля — осквернена.
Хотя, возможно, как и в случае с грехопадением, вина лежит на женщине. Молодой Порот, которому не доставало отцовского наставления, судя по всему, позволяет Деборе собой командовать. Поговаривали, что впустить чужака придумала именно она.
