Фрайерс выместил злость на насекомых. Полчаса он обходил комнату с баллончиком инсектицида в поисках жертв.
И нашел немало. Сколько бы раз он ни заглядывал в какой-нибудь угол, на потолок, в щели вокруг оконных рам или под подоконником, всегда находилось что-нибудь новенькое. От насекомых просто спасу не было.
Каждый раз, углядев очередного незваного гостя, Фрайерс поливал его струей инсектицида. После этого пауки скорчивались почти как люди в глубоком отчаянии, прижав колени к груди. Может, Фрайерс их и пожалел бы, не будь их коричневые лапки такими волосатыми, а глаза – такими жестокими. Он щедро облил нескольких крупных жуков, которые цеплялись к сеткам и пытались проникнуть внутрь, и те задергались и упали в темноту. Умирая, пауки-сенокосцы сворачивались в клубок, жирные раздутые гусеницы отчаянно извивались. Фрайерс старался не убивать мотыльков (если только их стук не казался ему слишком надоедливым): они выглядели такими хрупкими, с такой надеждой и отчаянием стремились к свету, их брюшки были такими бледными на фоне окружающей темноты.
Но по-настоящему нравились ему только светлячки. Джереми случайно облил инсектицидом несколько штук, сидящих на сетке. После этого они перестали мигать и долго излучали ровный холодный свет, пока наконец не погасли навсегда.
И тут началось пение. Приглушенный звук доносился из темноты, из фермерского дома. Пороты пели свои гимны.
Фрайерс слышал их и раньше; фермеры называли это вечерним поклонением.
Но никогда раньше они не пели так поздно – и так рьяно. Наверное, каялись за пару стаканов вина за ужином. Ужасный грех!
Половик был свернут и лежал в стороне. Сарр и Дебора стояли на коленях на голом полу; три кошки внимательно наблюдали за ними. Супруги сложили руки перед собой и крепко зажмурили глаза. Казалось, будто они умоляют кого-то, живущего в их воображении.
Голоса становились все громче по мере того, как они отдавались песне.
На секунду Сарр представил себе Кэрол в соседней комнате, как ее рыжие, почти алые, волосы касаются белой подушки…
Порот сосредоточился на пении и еще возвысил голос, стараясь вернуть утраченное чувство.
Когда началось пение, Кэрол уже почти уснула. Ее веки на секунду затрепетали, но она так устала, – странно, она не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя
Лицо Джереми… Лицо Сарра, его темные, внимательные глаза… Черное существо среди ветвей… Кэрол вздрогнула и проснулась, на секунду вспомнила «Диннод» и попыталась снова уснуть.
Сон пришел снова, и Сарр… Джереми… Господь держит ее за руку.
Вся комната пропиталась запахом инсектицида. Фрайерс отложил баллончик и решил, что на сегодня хватит. Теперь он с мрачным видом сидел на кровати и прислушивался к голосам, что доносились до флигеля. От этого он чувствовал себя еще более покинутым. Все остальные там, в доме, он же изгнан до рассвета.
Интересно, поет ли с ними Кэрол? Вряд ли, хотя ему трудно было разобрать отдельные голоса. Наверное, уже легла.
Внезапно пение прекратилось. Фрайерс вообразил, как Пороты забираются в постель, и позавидовал им: привычному соприкосновению тел, тому, как матрас слегка проседает под их весом. Теперь умолкло все, кроме сверчков.
К сожалению, Фрайерс не чувствовал усталости. Наоборот, его до сих пор наполняло беспокойство и нервная энергия. Неприятное ощущение, оставшееся после вина, наконец прошло.
