На следующее воскресенье мы с Олегом вновь были на богослужении в нашей зарегистрированной общине. Старший пресвитер Тарасов проповедовал первым. Он рассказывал об успехах нашего социалистического общества, особенно о достижениях в области сельского хозяйства, подчеркивая, что в этом есть проявление воли Божьей. Олег прошептал мне:
— Он говорит так, словно находится под влиянием наркотиков.
После него за кафедру встал следующий проповедник, который в своей речи обрушился на тех отступников, которые не желали полностью согласиться с предписанием Всесоюзного Совета. «Ваши действия противоречат воле Божьей!» — возмущался он с кафедры. Затем последовала безобидная проповедь третьего проповедника.
Это было еще одно разочарование, которое перенесли мы с Олегом. Обвинение в непослушании Слову Божьему вообще не соответствовало действительности. Мы ведь не взбирались на баррикады, протестуя против предписаний из Москвы, не искали единомышленников, чтобы посеять раздор в церкви. Нам ничего другого не оставалось, как просто усомниться в том, что указания этого Совета бесспорны. «Антиевангельский» документ, как его окрестили сами христиане, по своей форме был бестактным и нецивилизованным, составленным в духе коммунистическо–атеистических идей. Кто этого не замечал, тот был просто слепцом! А то, что он содержал запрет на приобщение детей и молодежи к церкви, означало, что у церкви нет никакого будущего.
Наступило 7 ноября 1961 года — 44-ая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Как обычно, по этому случаю все обязаны были принять участие в праздничной демонстрации. Было уже холодно. Я дрожал в своей тонкой курточке, как осиновый лист. На трибуне в шубах возвышались «обкомовскиемужи», приветствуя «народ» здравицами в честь праздника. Демонстранты дружно кричали «Ура!» Недалеко от трибуны стояли черные автомобили, которые властьимущие могли бы и оставить где–то в стороне, чтобы не мозолить ими глаза участникам демонстрации. Ведь простой рабочий едва ли мог позволить себе купить велосипед. Все, к чему привела революция, это то, что «шайка жуликов» могла жить в роскоши за счет трудящихся.
Как только нам с Олегом представилась возможность, мы покинули колонну и отправились к Тихону. По окончании демонстрации у него должно было состояться собрание так называемых «раскольников», то есть тех, кто был отлучен от церкви. Ни Олег, ни я не были отлучены, потому что никогда не высказывали свое мнение о Всесоюзном Совете. Но так как мы жаждали обновления церкви, то поддерживали тех братьев и сестер, которые не были согласны с пагубными указаниями, ограничивающими жизнь общин. И теперь мы хотели использовать праздничный день для того, чтобы обсудить наши дальнейшие действия.
Общение было бурным. Речь шла о том, как поступить в создавшейся ситуации: положиться на Господа, полностью предавшись молитве за пробуждение, или пойти на открытый разрыв со Всесоюзным Советом. За отделение решительно выступал Тихон и молодежь, особенно отлученный регент хора. Настроение собравшихся мне не нравилось — слишком бурно кипели страсти.
Письмо инициативной группы было проникнуто заботой о духовном пробуждении во всем Советском Союзе. Это была общая цель для всех, поэтому мы поддерживали их, хотя и Олега, и меня хорошо принимали братья и сестры в зарегистрированной общине. В одной исторической книге, которую дал мне почитать знакомый проповедник, я прочитал о Мартине Лютере, что у него никогда и в мыслях не было основать новую церковь и таким образом отделиться от Рима; он желал лишь донести библейскую истину, то есть живую настоящую веру всем христианам и сделать ее доступной. Возможно, наша позиция была сравнима со средневековым периодом реформации.
Собрание закончилось. На нем было принято решение на богослужение впредь собираться в частных домах. Это означало отделение от зарегистрированной церкви нашего города и Всесоюзного Совета ЕХБ. Нам трудно было с этим смириться, ведь для нас превыше всего была совместная молитва. У нас оставалась надежда на то, что Господь услышит наши молитвы, и единство будет достигнуто.
Но вскоре мы обнаружили, что не можем участвовать в Вечере Господней, потому что среди нас не было брата, рукоположенного на пасторское служение, а ведь только он мог взять на себя совершение этого Таинства.
И тогда мы вспомнили о брате Геллере. Мы слышали, что до войны он был рукоположенным пастором. Геллер был истинным швабом. Как он стал баптистом, неизвестно, ведь большинство поволжских швабов были или католиками, или лютеранами. Мы спросили его, не желает ли он помочь нам в проведении богослужения. Геллер долго разглядывал нас своими темными глазами, а потом велел собрать всех, предупредив, что будет читать обращение.
Правда, Геллер не читал никакого обращения, а просто поставил нам ультиматум:
