Восхвалителями были родственники, друзья, покровители и даже клиенты обвиняемого; каждый из них по очереди произносил какую-нибудь хвалебную речь, упоминая в ней его превосходные качества и удостоверяя его великодушие, отвагу и добронравие.
Адвокату отводилось два часа, восхвалителям — один час.
Итого три часа.
Как только последний восхвалитель произнес принятую формулу: «Dixi»;[80] как только глашатай громогласно повторил: «Dixerunt»,[81] приступили к отводу судей.
В условиях обычного закона отвод производился до произнесения защитительных речей и заслушивания свидетелей.
Но закон Помпея, в соответствии с которым заседал этот суд, предписывал произвести отвод после того, как были произнесены все защитительные речи и заслушаны все свидетели.
Это было выгодно как для обвиняемого, так и для обвинителя.
Они знали своих судей и по выражению их лиц могли следить за переменами в их настроении в ходе прений.
Обвиняемый и обвинитель дали отвод пяти сенаторам, пяти всадникам и пяти трибунам казначейства каждый, всего тридцати судьям; таким образом, общее число судей уменьшилось до пятидесяти одного.
Процедура отвода, само собой разумеется, не обошлась без криков и воплей.
Затем членам суда раздали небольшие вощеные таблички шириной в четыре пальца, чтобы каждый из судей мог написать на них свое решение.
Те, кто выступал за оправдание, ставили букву А, «absolvo»;[82]
те, кто выступал за осуждение, ставили букву С, «condemno»;[83]
те, кто желал сохранить нейтралитет, ставили N и L, «non liquet»:[84] неясно.
Слово «неясно» означало, что ни вина, ни невиновность подсудимого не кажутся достаточно очевидными, чтобы судья мог высказаться за или против.
Судьи бросали свои таблички в урну, приподнимая край тоги, чтобы обнажить руку, и держа табличку так, чтобы надпись на ней была обращена к ладони.
Лишь один судья проголосовал, держа табличку надписью к зрителям и во всеуслышание произнеся:
— Absolvo.
Это был Катон.
Пока шло голосование, друзья и восхвалители Милона заполнили судейский амфитеатр, припадая к ногам судей и целуя их колени в тот момент, когда они писали свое решение.
В эту минуту неожиданно хлынул сильный ливень; и тогда некоторые в знак глубочайшего смирения стали зачерпывать с земли грязь и пачкать ею лицо, что чрезвычайно растрогало судей.
Это не мои слова, а Валерия Максима:
Наконец перешли к подсчету голосов.
Было подано тринадцать голосов за оправдательный приговор и тридцать восемь — за обвинительный.
Тогда квезитор Домиций поднялся с печальным и торжественным видом, в знак скорби сорвал с себя тогу и среди гробовой тишины произнес:
— Посему Милон заслуживает изгнания, а его имущество должно быть продано; в соответствии с этим мы постановляем лишить его воды и огня.
В ответ на этот приговор Форум взорвался громкими криками радости и неистовыми рукоплесканиями.
Это клодианцы удостоверяли свою победу.
Затем квезитор закрыл заседание и, обращаясь к судьям, произнес:
— Можете удалиться.
Красс задержался одним из последних и попросил разрешения взглянуть на таблички.
Их надлежало выставить на всеобщее обозрение, с тем, чтобы каждый гражданин мог убедиться, что подсчет голосов был верным.
Впрочем, поскольку подписи на этих табличках не было, они никого не могли скомпрометировать.
Но у Красса были свои соображения.
Судьям, которых были подкуплены им, он велел раздать таблички, покрытые красным воском, тогда как на остальных табличках воск был натурального цвета.
Стало быть, он мог узнать, кто из судей сдержал слово, а кто украл его деньги.
Что же касается Милона, то он в тот же вечер покинул Рим и отбыл в Марсель.
Именно там он получил речь Цицерона, набело переписанную его секретарями.
Он прочитал ее, возлежа за столом и вкушая барабулек.
Прочитав ее, он тяжело вздохнул и ответил знаменитому оратору очень просто:
Мы уже говорили, что миллионы Габиния не давали Крассу уснуть.
Габиний, и в самом деле, уже вернулся в Рим; он обобрал Иудею, обобрал Египет и намеревался отправиться в Ктесифон и Селевкию, чтобы обобрать Ктесифон и Селевкию, но всадники, придя в ярость от того, что он все забрал себе и ничего не оставил им, написали Цицерону.
Цицерон, всегда готовый кого-нибудь обвинить, обвинил Габиния.
Однако этот раз он немного поторопился.
Габиний был человеком Помпея, и вполне вероятно, что воровал он не только для себя.
Помпей отправился к Цицерону и стал убеждать его, что тот ошибся, что Габиний — честнейший человек на свете и что вместо того, чтобы обвинять Габиния, ему следует защищать его в суде.
Цицерон понял, что он зашел куда-то не туда и поспешил вернуться назад.
