— Если твое войско послано римским народом, то война будет непримиримой, жестокой и беспощадной! Если же, как говорят, ты пришел сюда не по воле отечества, а для того, чтобы удовлетворить собственную алчность, царь проявит сдержанность: он сжалится над Крассом и позволит его солдатам свободно выйти из городов, в которых они находятся скорее под стражей, нежели на сторожевой службе.
Красс, считавший себя победителем, был крайне удивлен тем, что с ним разговаривают, как с побежденным.
И потому, рассмеявшись, он сказал:
— Хорошо, передайте вашему царю, что свой ответ я дам ему в Селевкии.
— В Селевкии? — повторил самый старый из послов, которого звали Вагиз.
А затем, показав ему на обращенную вверх ладонь, добавил:
— Скорее тут вырастут волосы, чем ты будешь в Селевкии!
И, не обменявшись с ним более ни словом, послы удалились и отправились сказать царю Ороду, что следует готовиться к войне.
Стоило послам оказаться на расстоянии трех дневных переходов от лагеря Красса, как туда явилось несколько римских солдат, насилу вырвавшихся из городов, где они стояли гарнизоном, и чудом добравшихся до своего военачальника.
Принесенная ими весть полностью соответствовала угрозам, все еще звучавшим в ушах новоявленного императора.
Они своими собственными глазами видели врагов, с которыми им предстояло иметь дело, и каким образом те атаковали города, где стояли римские гарнизоны.
В их глазах эти враги были не людьми, а демонами.
Все их суждения сводились к двум фразам: «Невозможно убежать от них, когда они преследуют. Невозможно настичь их, когда они бегут».
Оружие этих закованных в латы всадников, чьи кони тоже были покрыты броней, ломало все препятствия, а их доспехи выдерживали любой удар.
Вести были зловещими, особенно если их принесли люди, говорившие: «Мы видели это воочию».
До тех пор, повторяем, парфян видели лишь мельком.
Все полагали, что они похожи на тех армян и каппадокийцев, которые обращались в бегство, едва завидев солдат Лукулла, и которых Лукулл преследовал, пока ему это не надоедало.
Поэтому римляне считали, что им предстоит не сильная опасность, а сильная усталость.
И вот все эти ложные представления, которые они составили себе о новых врагах, развеялись как дым!
Красс собрал совет.
Многие офицеры, причем самые значительные в его войске, полагали, что следует остановиться, и во главе их был квестор Кассий.
Гадатели были того же мнения; они утверждали, что жертвоприношения давали неблагоприятные и зловещие предзнаменования.
Однако Красс не хотел ничего слушать, а вернее, слушал лишь нескольких льстецов и самоуверенных смельчаков, призывавших его идти вперед.
Тем временем в его лагерь прибыл армянский царь Артавазд.
Его сопровождали шесть тысяч конников; но, как уверяли, это были лишь его телохранители и его свита; он обещал еще десять тысяч конников и тридцать тысяч пехотинцев, которые, по его словам, прокормятся сами, за счет местных жителей.
Однако Артавазд советовал Крассу изменить маршрут и вторгнуться в царство Орода через Армению, где он найдет в изобилии съестные припасы для людей и фураж для лошадей и будет передвигаться в полной безопасности, под прикрытием гор, по местности, неудобопроходимой для конницы, главной силы парфян.
Но к этому разумному совету Красс отнесся прохладно.
Он заявил, что продолжит свой путь через Месопотамию, через города, где им были размещены гарнизоны.
В итоге Артавазд простился с ним и уехал.
Так что Красс беспричинно лишил себя тридцати или сорока тысяч солдат.
И каких солдат! Местных жителей, прекрасно знавших эти края, умевших в них жить и воевать.
Когда он прибыл в Зевгму, город на Евфрате, обязанный своим названием мосту, который приказал навести там Александр Македонский, разразилась страшная гроза; ужасающие раскаты грома грохотали в тучах, проносившихся над головами его солдат, а сверкавшие одна за другой молнии обжигали им лица.
Смерч обрушился на понтонный мост и, сталкивая плоты между собой, разрушил часть из них.
Дважды молния ударяла в поле, где Красс намеревался разбить лагерь.
Одна из его лошадей в великолепной сбруе, охваченная паническим ужасом, увлекла к реке конюшего, сидевшего на ней верхом, и исчезла в водовороте.
Войско сделало привал, чтобы дать буре время утихнуть.
Когда буря утихла, Красс приказал идти вперед.
Стали вздымать знаменных орлов, которые были укреплены в земле; но первый же поднятый вверх орел, служивший своего рода направляющим для остальных, внезапно сам собой повернулся назад, словно подавая сигнал к отступлению.
Красс снова дал приказ идти вперед и перейти мост; затем, когда переправа закончилась, он велел раздать солдатам еду.
Но едой, которую им раздали в первую очередь, оказались чечевица и соль, считавшиеся у римлян символом траура, поскольку то и другое выставляли на похоронах.
И тогда, заметив, что солдаты явно встревожились, Красс собрал их, чтобы произнести перед ними речь, и в своей речи сказал следующее:
— Следует разрушить этот мост, дабы ни один из нас не вернулся назад.
При этих словах, вырвавшихся у него случайно, войско охватил сильный страх.
