― Так вот, ― сержант вдруг почувствовал себя неуверенно ― ему никак не удавалось разглядеть в глазах стоявшего перед ним человека привычного страха. ― Так вот, первое, что тебе надлежит запомнить, это то, что тут не курорт, тут ― каторга. Ты понял меня? Ка-тор-га-а-а!!! ― протянул сержант, приближая своё лицо к лицу заключённого. ― И планета эта называется Тарс, а не Эльри или там ещё как-нибудь... Каторга, а не курорт, ― снова повторил он и на миг задумался. Словно бы и сам усомнился, а правда ли тут не Эльрийский курорт?
― Я запомнил, ― согласился заключённый.
Молниеносным движением сержант нанёс ему короткий удар в живот, от которого заключённый согнулся пополам, пошатнулся и хрипло закашлялся.
― Второе, что тебе надлежит запомнить, ― спокойно продолжал сержант, это то, что ты не должен раскрывать свою пасть. Даже когда тебя станут бить. А бить тебя будут часто. День, когда этого не произойдёт, ты должен будешь считать праздником. А праздники на Тарсе-I большая редкость. Ты понял?
Заключённый выпрямился и кивнул. Его сильно шатало, глаза покраснели, на губе выступила капелька крови.
― А когда мы тебя забьём насмерть, ― говорил сержант, ― ты должен быть благодарен, если это произойдёт быстро. Относительно быстро, разумеется, ― добавил он. ― Потому что неблагодарные рабы всегда получают хороший урок сразу же после оживления. Ты понял?
Заключённый кивнул.
― Хватит уже ему мораль читать! ― проворчал детина, подходя к заключённому.
Сержант хмуро посмотрел на детину и снова перевёл взгляд на заключённого. Он всё ещё испытывал чувство неуверенности. Словно держишь в руках парализатор «Уж-игла», заряженный смертельным ядом. И знаешь вроде, что противнику никуда не деться, а всё равно не по себе, всё равно свербит мысль, что вместо яда в иглах обычная, относительно безвредная жидкость, способная лишь обездвижить на время. Так же и с этим заключённым...
― Наши имена тебе знать незачем, ― сказал сержант. ― Потому что ты никогда не будешь обращаться к нам по имени. Единственное, что тебе надлежит запомнить, это то, что мы ― охрана. Крепко запомнить, навсегда. Ты понял?
― Я запомню, ― хрипло произнёс заключённый.
Сержант взмахнул рукой, но кулак его не достиг цели. Заключённый перехватил руку сержанта, сжал её, дёрнул на себя и вывернул. Сержант испытал ослепительную вспышку боли и услышал, как хрустнул локтевой сустав.
― Я запомню, ― повторил заключённый. ― И я обязательно вернусь сюда. И тогда уже умирать будешь ты. Часто и медленно...
Холёный неожиданно возник за спиной заключённого, но тот резко пнул назад ногой и холёный с визгом рухнул на колени.
― Это касается всех троих, ― добавил заключённый, отталкивая от себя сержанта и нанося удар оторопевшему, и потому совершенно не сопротивляющемуся детине.
Детина, казалось, этого удара даже и не почувствовал. Он ошалело посмотрел на заключённого и растерянно произнёс:
― Ну, теперь тебе конец!..
И тут слух резанул громкий свистящий шорох выстрелившего бластера. Голова заключённого дёрнулась, на виске возникло чёрное обуглившееся пятно, человек как-то неестественно повернулся, взмахнул руками, словно собираясь пуститься в пляс, и рухнул на металлические плитки пола.
― Идиот... ― прошипел сержант, подходя к заключённому и массируя на ходу руку. ― Чуть руку мне не сломал, сволочь... Ты как? ― он посмотрел на холёного, всё ещё державшего в руке бластер. ― Потомство иметь сможешь?
Детина захохотал.
― Я его на лоскутки порежу, ― проскулил холёный, с трудом поднимаясь на ноги. ― Я его... он у меня... сволочь...
― Пошли к айттеру, ― прервал его сержант, глядя на начавший уже дымиться труп заключённого. ― Он должен ожить минут через пять.
Тело заключённого истаивало на глазах. И через миг на полу осталась лишь кучка серо-зелёной одежды.
― Пошли, ― поторопил сержант, первым направляясь к двери.
― Ну, сейчас он воскреснет, ― многообещающе простонал холёный, кое-как перебирая ногами, ― уж я ему устрою... Давно я не был так зол.
― Давно ты как следует не получал! ― хихикнул детина. ― А ведь и мне от него досталось! ― с неожиданным удивлением детина посмотрел на сержанта, словно только что вспомнил удар, нанесённый ему заключённым. ― Ну, сволочь! Раз двадцать убью его, это точно!..
И детина принялся живописно излагать, что именно и как он будет делать с заключённым, когда тот воскреснет. Сержант тяжело вздохнул ― воображение у детины было убогое, и дальше «я его так» и «я его этак» фантазии не заходили. Злобный же прищур холёного был страшен. Сержант невольно посочувствовал несчастному заключённому, которому предстояло провести немало часов в обществе этого холодного, жестокого и беспощадного садиста. Впрочем, жалость эта мелькнула и пропала. Потому что сержант тут же вспомнил, что приходилось испытывать ему самому ― сержанту Имперской охраны, ― когда случалось оказываться в подобном положении.
