Снова пламя. Память Люка Олсена украла ее зрение, выбив Брюэра за пределы восприятия. На этот раз она почувствовала запах огня. И что-то знакомое за дымом. Похожее на любимые духи Кэрол. Люк сделал шаг назад, и она поняла, почему Оракул показывал ей пламя.
Мой дом, подумала она. Хендерсоны.
Именно это знание, окончательное уничтожение надежды на то, что Хендерсоны могли выжить, отозвалось болью потери в груди, но вполне реальной и настоящей, и, даже когда Люси смотрела, как горит дом, она чувствовала, как увиденное возвращает ее к себе, к телу, которое она знала.
Они хотели, чтобы она сломалась и подчинилась правилам их мира. Но что-то менялось внутри.
Люси поджала под себя ноги и дрожащими руками потянулась к Брюэру.
– Я здесь, но он возвращается. Заставляет смотреть. Помоги мне остаться. Садись. Держи меня за руки.
Он мог бы убежать, догадаться, что это ловушка, представить, как она тянет его к себе и впивается зубами в шею, отрывает плоть.
Тогда он мог бы решить, что Люси сошла с ума, или заблудилась, или все сразу, и нажать на спусковой крючок, послать последнюю пулю ей в мозг и освободить ее.
Вместо этого она почувствовала прикосновение его рук.
Видение ударило ей в глаза, пытаясь стереть всякое представление о происходящем. Тогда она увидела два пожара; людей, которые создали ее, и людей, которые любили ее, в языках огня, и почувствовала, как знакомые ярко-белые вспышки ярости переполняют ее, угрожая уничтожить, притянуть к пустому злому голоду Оракула.
Но при этом она ощутила огромную печаль об утерянном и о том, что все еще может потерять, и пропустила эту печаль через себя, потому что она реальна и принадлежит ей, и пусть она болезненна, но все же лучше, чем пустота.
Все это обрушилось на нее разом, и Люси поняла, что вторжение Оракула изменило ее разум, разрушило слои восприятия так, как не смогли детская травма и время, проведенное в режиме призрака, и, как раньше, она позволила гневу вскипеть, представила его лучом, устремленным в небо, и на этот раз произошло что-то новое.
Она закрыла глаза, и ее тело вернулось в пустыню. Перед ней сидел Брюэр, но ее разум наконец расщепился
на
две
части.
потом на три.
Люси из прежней жизни – напуганная,
покинутая и осмеянная, раздавленная страхом
и горем.
Мерцающий свет сбил ее с толку;
она открыла глаза и поняла,
что находится в комнате, которую построила
в своем воображении, с пустыми экранами
на стене, с землей, густо заросшей
темно-зелеными папоротниками.
Там был и Бакет, он все еще улыбался.
– Я думал, ты никогда не вернешься.
И другая Люси – сгусток животных инстинктов, существо, рожденное в новом мире, ищущее продолжения любой ценой.
У нее есть лишь одно удовольствие: видеть, как другое живое существо падает на землю, истекая кровью.
Она оказалась глубоко в пещерах, где десятки глаз смотрели на каменный купол, где что-то росло, ждало и требовало, чтобы его накормили.
И тело, будто совсем не ее,
дрожащее,
украденное,
поддерживаемое руками парня, ждущего ее возвращения.
– Он близко, Люси. Он хочет войти.
Громкий стук в дверь комнаты Бакета.
– Сделай что-нибудь.
В темноте навалилась тяжесть, давление, и она была всеми,
и никто больше не был собой, все превратились в трутней на службе у того, чем стал Оракул, комком органов чувств с неутихающей нуждой.
Они всё дрожали и дрожали, смотрели убийства слой за слоем на повторе, набрасывались друг на друга, когда того требовали желания.
И плоть некоторых размякла,
их кожа треснула,
что-то скользкое вылезало из раздутых конечностей,
так тела поднимались по стенам, спускали
плоды, вышедшие из маток, на дно пещеры,
и освобождали их,
неся потомство на стремительных волнах навстречу миру.
– Не хочу кормить его. Он уже и так силен.
Еще один оглушительный удар в дверь.
– Ты должна, Люси. Дай ему, что он хочет.
Ты должна поймать его сигнал или подавить его,
чтобы он сюда не доходил.
– Но я больше не могу быть той Люси.
Я никогда не хотела быть ею.
Они заставили меня.
– Прости, Лу.
Бакет шагнул ближе к ней, сладкий как весна,
запах его дешевого одеколона пробудил
ее чувства. Он обнял ее и прошептал на ухо:
– Ты должна положить всему конец.
Она накормила улей, позволила им почувствовать то, что чувствовала сама.
Больное удовольствие от насилия,
давить и не быть раздавленной.
Она показала им, что делала.
Кожа Бена рвется, собирается под ногтями, и свежие красные реки стекают по лицу.
Нос и зубы Эшли хрустят под камнем, ее тело
дрожит под телом Люси.
Лицо Брэдли крошится с каждым взмахом гаечного ключа, и ее переполняет счастье добычи, ставшей хищником.
Голова Тони раскрылась, опустела и задымилась по другую сторону от пистолета Люси.
Снова Бен, воскрешенный Оракулом только для того, чтобы ему выкололи один глаз, другой, расплющенная голова и горло под молотком в ее руках.
