– Но тем не менее именно она могла знать, если бы у Милы или Степы появились проблемы, – возразила ему Ирина Юрьевна. – Я вам дам телефон Наташи. Они с Милой учились в одной школе, дружили. После школы пути их немного разошлись, но отношения они все равно поддерживали. А после того как Мила встретила Степу, Наташа и вовсе к ним зачастила. Я сначала удивлялась, с чего это такой всплеск дружбы, а потом поняла, что Наташа охотится за Степой. Но у Наташи с жильем были всегда проблемы. Она жила в крохотной двухкомнатной квартирке с отцом, матерью, бабкой и парализованным дедом. А еще собака, две кошки и несколько кроликов, которых разводила Наташина мама прямо на кухне под газовой плитой. Разумеется, Наташа не могла конкурировать с Милой, которая жила одна в двух комнатах. Не понимаю, на что рассчитывала Наташа, когда строила глазки Степе. Разве что всерьез полагала, будто он так же бескорыстен, как и красив.
– И чем дело кончилось?
– Конечно, Степа женился на Миле, а Наташа сделала вид, что он ей вовсе и не был нужен, и старалась общаться с Милой как прежде. Мила вела себя точно так же, словно Наташа и не пыталась отбить у нее жениха. Но мне кажется, что зло Наташа на Милу все равно затаила, она была не из тех, кто смиряется с поражением, – сказала Ирина Юрьевна. Рассказ о дочери, похоже, заставил ее забыть об ужасной реальности.
От матери Милы майор вышел с телефонами двух близких Миле людей в кармане – они могут пролить свет на то, что же случилось с их злополучной подругой. Майор очень бы удивился, узнав, что сразу же после его ухода Ирина Юрьевна с совершенно сухими глазами выпроводила брата, поймала такси и отправилась не куда-нибудь, а прямо на улицу Восстания, к офису Аполлона Митрофановича.
Уже второй час Мариша уговаривала меня, что нет ничего страшного, если я не стану дожидаться приглашения Филиппа, а сама постучусь к нему.
– Он бы все равно тебя пригласил, – втолковывала она мне. – Вы так чудно спелись. Он смотрел на тебя, словно ты богиня или другое существо неземной красоты.
– Ладно, – наконец согласилась я. – Пойду. Все равно ведь от тебя не отвяжешься.
– Только оденься пособлазнительней, – засуетилась Мариша. – И помни, он должен обязательно размякнуть, чтобы начать выбалтывать тебе свою прошлую жизнь. Мужикам для этого нужен сущий пустяк – бутылка и немного женского внимания. Я тут тебе приготовила бутылку с вином, возьмешь ее с собой. Ну а вдруг он не захочет много пить, так на этот случай я добавила в вино чуточку водки. А ты, пожалуйста, не пей с ним.
– Он насторожится, если я откажусь, – сказала я.
– Выпей самую капельку, – согласилась Мариша. – И помни, побольше сочувствия, мужики на это страшно падки.
Я послушно натянула на себя максимально открытый сарафан, накрасила рот, глаза и стала похожа на законченную шлюху. Потом, взяв со вздохом из рук Мариши бутылку с вином, я направилась к своему Филиппу. После тихого, осторожного (как и подобает девушке, которая хочет, чтобы ее визит остался для окружающих тайной) стука дверь никто не открыл. Я постучала решительней. Снова безрезультатно. Наконец я в сердцах пнула дверь ногой, обутой в тяжелое сабо, в комнате послышался шорох, и дверь открылась. На пороге стоял Филипп.
– О! – обрадовался он мне. – Это ты. Я спал.
Он мог бы мне это и не говорить, так как стоял передо мной изрядно опухший и в одних трусах. Теперь я могла хорошенько его рассмотреть и пришла к выводу, что ему здорово за сорок, а скорее под пятьдесят.
– Чем обязан? – спросил Филипп, откровенно зевая, но тут он углядел бутылку у меня в руках, и весь сон с него словно ветром сдуло.
– Вино! – возликовал он. – У меня где-то были бокалы.
Достав два стакана для сока, он проворно наполнил их драгоценной влагой.
– За нас! – провозгласил он, осушая свой стакан одним махом.
Напрасно Мариша беспокоилась о том, как мне заставить его напиться. Филипп обошелся без моих уговоров. Наполнив свой стакан по второму разу, он выпил еще и подобрел.
– Как хорошо, я очень люблю вино. У наших хозяев, этих христиан, все отлично, но вот насчет вина и сигарет они явно просчитались, – вздохнул он. – И еще одно у них плохо…
После этого он достал пачку табаку.
– …курить приходится тайком, – договорил он, отламывая от плитки кусок и засовывая его в рот, – никакого удовольствия в этом случае от курения я не испытываю. Вот и жую. Не хочешь попробовать?
Вспомнив, что Мариша говорила, будто бы Филипп смотрел на меня, как на богиню, я отказалась. Мне как-то слабо представлялась богиня, усердно жующая табачную жвачку и смачно сплевывающая в тарелочку.
И тут Филипп запел. Голос у него был ничего себе, не очень сильный, но для камерного варианта вполне. А вот песню я не узнавала, точно так же как и язык, на котором она исполнялась. Но судя по взглядам, которыми меня одаривал Филипп, это была какая-то любовная песня. Мне стало душно, воздуха катастрофически не хватало, голова кружилась. То ли дело было в вине, щедро разбавленном Маришей водкой, то ли на меня так действовал голос Филиппа и его взгляды.
