С их точки зрения он во всем виноват, он и никто иной. А вот смогут ли они вообще объяснить даже не то, почему он, а хотя бы, в чем он виноват? Неужели они станут отрицать очевидное, что он делал все, что было в его силах, думая только о них, о семье? Во что бы то ни стало он старался, чтобы их дом был полной чашей даже в нынешние нелегкие времена, чтобы стены дома не пошатнулись, устояли среди шумевших повсюду бурь и непокоя, чтобы им было в нем уютно и безопасно, пусть и сам он, Михаил Ревницкий, не часто был там с ними рядом. Он все делал для дома, то есть для них, для семьи, конечно же.
Так что же он сделал не так? Как он должен был поступать иначе? Была ли какая-то альтернатива? Разве они не были свидетелями того, что ничего не предпринимать, как доказал своим примером его друг, Алексей Дарнов, было значительно хуже…
Машина тронулась, комки грязи вылетели из-под колес, а водитель со скоростью света ринулся вспять, оставляя вместо следов тысячи множащихся своих оболочек, в каждый из прожитых дней засеивая своих двойников. И за яркими немедленными всходами он не мог рассмотреть дороги, видел лишь путь, по которому провела его, словно под уздцы, витавшая впереди судьба. Так конь, лишенный всадника на поле брани, безропотно доверяется и покорно следует за виденным только им одним призраком, новоиспеченным горним жителем, которому заказано касаться и праха земного, и пропитанного кровью и потом седла, а лишь возвратиться, рея над землей, след в след своей дорогой до колыбели, уводя коня не то к источнику, не то к обрыву.
Михаил Ревницкий и Алексей Дарнов были в некотором смысле двойниками: ровесники, одного роста, чуть выше среднего, волосы того же цвета, темно-русые, густые, телосложение схожее, худощавые, но широкоплечие, издалека нередко и путали их.
Они родились, когда и войну, и репрессии стали уже забывать и не столько из-за времени, прошло ведь не так много лет, с десяток, а сколько из-за последовавших более благополучных лет, сытых, не наводящих страх. И один, и другой были детьми рано осиротевшего поколения. Их родители, сами не получившие до конца мужского воспитания из-за того, что рано потеряли отцов кто в лагерях, кто на фронтах, в воспитании были непоследовательны, метались, то окружая детей чрезмерной заботой, то требовательно навязывая неимоверную строгость. Подвиг дедов, которые в любом случае победили, где бы не оборвался их след, в застенках НКВД или в окопе, но так и не вернулись со своей победой домой, был, если быть все же до конца честными, негативным примером. Пусть прославляется герой и память о нем не угаснет в веках, но каждому хочется быть на месте того, кто просто выжил.
Школа, армейская часть, институт – у них были разные, на расстоянии сотней и даже тысячи километров, но даль не делала их сколь бы то ни было отличными. Один проявил себя чуть лучше на последнем курсе, и его по распределению послали на более крупное предприятие, но далее вновь их пути сошлись, и их опять не отличишь. Женились они в одном возрасте на самых красивых, как они считали, в своих кампаниях девушках, правда у одного родилась дочка, а у другого – сын. В конце концов, их двери оказались друг напротив друга, и они, выходя утром часто одновременно на работу, видели в соседской семье чуть измененное отражение своих фигур, замерших в тех же позах на пороге и уже вынимающих ключ из замка. Дети, звонкоголосые непоседы, с гордостью носившие ярко-красные пионерские галстуки на шеях, ходили в один класс и были дружны, жены, красавицы с модными пышными прическами, часто вечерами судачили на кухне, и они, два типичных представителя технической интеллигенции, «технаря», по утрам спешивших на одно предприятие, правда, в разные отделы. Было и множество других мелких совпадений, кроме этих, и в этом не было ничего поразительного или необычного, как для них самих, так и для окружающих, всего-навсего у двоих сверстников жизни сложились очень типично, по лекалам того поколения, которому они принадлежали.
