Но дожить, зеркаля друг друга, до старости с одинаковой копейка в копейку пенсией и умереть с разницей в год-два от похожих болезней им не судилось. Произошел слом времен, кардинальная и не очень приятная смена курса истории, поворот течения ее вод вспять и резкая смена русла, наступил период лишений, испытаний и нестабильности. И ничего хорошего, конечно же, в этом не было, хотя с другой стороны, если бы не произошло подобных масштабных изменений, не завершилась одна эпоха и не вступила в права другая, совершенно иная, то никто из них и не узнал бы, насколько сильно они отличались друг от друга. Только экстремальные обстоятельства могли выявить их глубинные отличия, внутренний антагонизм, чтобы стало понятно, что отражениями друг друга они могли быть только тогда, когда окружающая среда их и всех делала похожими, высекала в рамках грандиозного социального эксперимента из них, как и из миллионов других людей, некое «среднее статическое значение» и подменяла индивидуальность каждого на полученный обезличенный результат формулы.
Знакомство их вышло сперва скомканным, натянутым. Михаил Ревницкий неодобрительно вначале отнесся к маячившему и всюду сующемуся незнакомцу. Но кто отреагировал бы иначе, если бы у него стали за спиной и без стеснения заглядывали бы через плечо? Вот и Михаил, поворачиваясь, неприветливо, с нескрываемым раздражением посмотрел на незваного гостя в своем отделе. Так нагло всматриваться в «изделие» при погрузке – да кто ты такой, черт побери!? А этот подглядывающий тип, с прежней беззаботностью, без защитной каски на голове, а в новенькой шляпе, надвинутой набекрень, со скрещенными на груди руками, – рукава, закатанные до локтей, открывали слишком бледную кожу, наверное, по много месяцев без малейшего следа летнего солнца на ней, что и выдавало с каких краев такой гость нагрянул, – не стараясь скрыть свое любопытство, еще и допытывался:
– На полигон отправляете?
Всю накопившуюся ярость Ревницкий тут же перенаправил на себя, болтуна, поскольку покорно ответил:
– Да, на полигон… А вы?
Слава Богу, что любопытным оказался не шпион:
– Извините, забыл представиться! Я Алексей Дарнов, буду у вас в КБ, в отделе №2 с понедельника.
– Ревницкий, Михаил.
– А почему верхняя часть не герметична? – не унимался этот самый Дарнов.
– Извините, Алексей, но обсуждать… – все-таки осадил Ревницкий соглядатая.
– Понимаю, понимаю, но все же интересно, не мог удержаться.
Новый знакомый тут же на месте перечеркнул первое неблагоприятное о себе впечатление и сразу же понравился Михаилу, когда выдал, почесав затылок:
– Ну и как – сильно бабахнет в случае чего?
– Еще бы! А как же! – засмеялся Ревницкий.
Только когда они раззнакомились, стали часто захаживать друг к другу в гости, чему способствовало и то, что они стали соседями, Ревницкий понял, что Дарнов не был по характеру таким уж улыбчивым простачком, а просто так беззастенчиво и сильно любил свою работу, отдавался ей полностью и не очень-то обращал внимания на кривые взгляды.
Через несколько недель, которые Дарновы провели в общежитии, им выделили квартиру в такой близости от Ревницких, что это сперва, конечно же, показалось невероятным совпадением, но в то же время не стоит забывать, что служебного жилья было столь мало, всего с полдесятка двухэтажных «хрущёвок», выстроившихся в ряд на единственной улице, что, даже если бы и освободилась другая квартира, то Дарновы оказались бы не столь далеко от Ревницких, например, в соседнем доме, всего в двадцати метрах.
Когда Ревницкие помогали Дарновым с переездом, то жены, Анна и Елена, очень быстро нашли общий языки и сдружились, но не столько быстро, как дети, Марина, дочка Михаила Ревницкого, и Юра, сын Алексея Дарнова, тем одной минуты хватило, чтобы начать хвастаться друг перед другом своими игрушками, а потом носиться по двору, как угорелым, пока родители выгружали вещи из грузовичка и заносили на второй этаж.
Уже тогда ставить на стол было нечего, и из-за разреженности блюд на столе так явственно бросались в глаза даже самые маленькие застарелые пятна на скатерти, но невидимая рука плановой экономики подвигала яства к краю так медленно, месяц за месяцем, прежде чем убирала окончательно, сначала продукты пропадали медленно с полок, становились «быстро разбираемыми», потом дефицитом и продавались только из-под полы, а потом исключительно импортными, что с этим смиренно свыкались. Через много лет ничего не значащие в тот момент полуголодные посиделки станут вспоминаться с ностальгией об ушедших навсегда самых счастливых временах. За столом было шумно и весело, друг друга перебивали, смеялись, пели песни, расспрашивали новоселов.
Особенно все было интересно Елене:
