Нелл находилась в самом центре, вытянувшись в струнку. Она выглядела такой же, как раньше, словно время не коснулось ее. Золотистые волосы, распущенные по плечам. Обнаженные ноги, усеянные родимыми пятнами. Он покрывал поцелуями каждый дюйм этих ног. А рядом были Стелла, примостившаяся на трапеции, жонглирующая Пегги и другие женщины, которых он не знал. Бледная девочка с белоснежными волосами, одетая в дублет… Мыши, снующие по ее рукам… Он улыбнулся. Перл.
Все очень просто: он постоянно думал о Нелл. Он думал о ней, когда чистил овощи для своего брата, и когда выходил на реку по утрам и созерцал молочно-белые туманы, и когда он сидел на старой церковной скамье и пытался призвать молитвы, которые никак не приходили к нему.
Сначала, в первые недели и месяцы после пожара, это угнетало его, как будто от него отсекли неотъемлемую часть его существа. Ему приходила мысль отправиться на ее поиски и оставить брата. Но как он мог это сделать? Они были братьями; их сердца бились в унисон, и дыхание было общим на двоих. Его кара заключалась в том, чтобы оставаться рядом с Джаспером. Они в разное время спасали друг друга, но вместо освобождения для Тоби это лишь прочнее привязало их друг к другу. Он научился воспринимать Нелл как некое утешительное присутствие. Он часто вел мысленные беседы с ней. Он не раз воображал их случайную встречу и ее признание, что она тоже думала о нем. Тоби внушал себе, что этого достаточно.
Но вид этой рекламной афишки уязвил его, нарушил ровное течение его мыслей. Прошло десять лет, но она все равно нашла путь во все потаенные уголки его памяти. Он испытывал смутное раздражение. При мысли о том, что он может посетить ее шоу и увидеть ее, у него тяжко забилось сердце, в ушах зазвенело. Ему было тошно от физического влечения к ней.
Но он должен пойти. Тоби попросил Джейн присмотреть за Джаспером и собрал маленький холщовый вещмешок. Он носил все тот же самый кожаный жилет, тщательно отчищенный и выкрашенный вайдой. Он не стал смотреться в зеркало; ему не хотелось видеть, как сильно он постарел.
Тоби продолжает путь, кивая фермерам, женщинам и мальчишкам в рваных штанах. В голубой дымке впереди он видит шпили Оксфорда. Толстые шмели копаются в цветках дикого мака, их лапки припорошены пыльцой.
Она могла выйти замуж. Она могла забыть о нем. Ее жизнь продвинулась далеко вперед, а он остался в наезженной колее. Ее мир наполнен яркими красками и чудесными зрелищами («Европейское турне» – прочитал он в афише. «Париж и Берлин», «Америка и Москва», «Представления перед царственными персонами»), а его жизнь сжалась до размеров одного дома и узкой грунтовой дороги. Он выкрасил дверь в голубой цвет, как в своей мечте об уединенной жизни с Нелл. Только ее здесь не было, но в определенном смысле Тоби был удовлетворен своей жизнью. Служение близкому человеку доставляло ему тихое удовольствие. Он находил необыкновенное в обыкновенном: в сладостном аромате цветущего шиповника, в игре раннего утреннего света на выщербленном столе. В вещах, которые он бы не замечал или не понимал, если бы его жизнь не была такой безыскусной. Иногда он ловил себя на том, что смотрит на мир как посторонний наблюдатель; он складывал пальцы в подобие фотографической рамки и неизменно совал руки в карманы, когда проходил по улице. Он вытеснил из памяти свой старый фургон с витиеватой надписью «Закрепляй тени, пока материал не выцвел».
Конечно, хорошо, что брат больше не жалуется и не критикует его. «Посмотри-ка», – каждый вечер говорит Джаспер и показывает ему очередной рисунок. Даже Тоби понимает, что это всего лишь мешанина линий и шестеренок, бесконечно повторяющих друг друга. «Это прославит мое имя и сделает меня величайшим изобретателем, – бормочет Джаспер и берет его за руку с умоляющим выражением на лице. – Ты отошлешь это в Лондон, хорошо?»
«Да», – отвечает Тоби и убирает рисунок в карман.
Наверное, Джаспер знает, что Тоби ежедневно пользуется этими бумажками для растопки, поскольку он никогда не называет конкретный адрес или адресата, никогда не спрашивает насчет ответа из Лондона. Он почти моментально забывает о каждом рисунке, загораясь новой идеей. Вечерами они сидят у камина, и Тоби постепенно освобождается от своей вины, рассказывая эпизоды из их детства, которые нравятся Джасперу. «Помнишь, как мы первый раз прочитали «Франкенштейна»? – спрашивает он. – Помнишь, как тебе подарили микроскоп и ты поймал меня, когда я попытался примерить твою одежду? Ты всегда смеялся, когда отец называл нас братьями Гримм».
Иногда Тоби видит, как слезы капают с подбородка Джаспера, и успокаивает брата, словно маленького ребенка. За этим быстро следует раскаяние пополам с горькой печалью, когда Тоби больше не может смотреть на Джаспера и начинает чистить камин или менять постельное белье.
