Но путь действительно вскоре закончился – слишком быстро, и доски трапа снова зазвучали под ногами, и каждый глухой удар предвещал скорое завершение всего. Этот фургон был меньше и теснее, и пришлось даже пригнуть голову, зато пахло здесь лишь соломой и чистотой, а Безымянному требовался всего один угол и ничего больше.
- Устраивайся, – сказал Солнце, зашедший внутрь следом за ним. – Ложись удобнее. Дорога предстоит неблизкая.
Безымянный притулился в засыпанном соломой углу, снова осторожно подвернув ноги и упершись в дощатую стену головой и здоровым плечом. Солома была душистая и слегка колючая, а стена – теплая, будто нагретая, и от встречи с львами его отделяла долгая дорога, поэтому, пожалуй, все было хорошо. Если бы еще дали воды… Безымянный подумал, что стоило бы попросить у Солнца, но мысль пришла поздно, задняя дверь уже загрохотала, отсекая сине-серебряную ночь, потом заработал двигатель, и фургон вздрогнул, приходя в движение. Безымянный, убаюканный болью и мерным шумом, смежил веки. Ему снились ломкие стебельки травы, с которых с тихим шелестом опадали тусклые увядшие цветы.
Безымянный дремал, пока в какой-то момент не понял, что фургон стоит. Он еще не вспомнил толком, как здесь оказался, но помнил, что от жажды путаются мысли и что он не успел попросить в прошлый раз, и что надо торопиться, если он не хочет опоздать и сейчас. Как только первое движение свежего воздуха коснулось его волос, он собрал всю смелость и выговорил:
- Пожалуйста, можно мне…
- Чего? – каркнул резкий черный силуэт, угловатая тень со светящимися глазами на фоне синей темноты.
Паника ожгла все существо Безымянного горячей волной, горло замкнуло, и он не смог бы продолжить, даже если бы захотел. Сжавшись, он накрепко закрыл глаза и нагнул голову, занавешиваясь волосами.
- Что тебе надо? – повторил Тень.
Безымянный молчал. Он молчал, когда щелкнул выключатель, и молчал, слыша едва различимый звук шагов, и молчал, почувствовав близость тьмы, от которой веяло раскаленным простором, дикой свободой и быстрой жестокой смертью. Твердая рука взяла его за волосы, не больно, но крепко, и заставила поднять лицо.
- Смотри на меня, – сказал Тень.
Безымянный разлепил ресницы и утонул в густом мареве темного золота.
- Я задал тебе вопрос.
Безымянный это понимал и понимал, что его, наверное, накажут за упрямое молчание, но не знал, как объяснить, что просто не может говорить, не может даже раскрыть рта, а жалкие остатки его истерзанного самообладания обращаются ледяным пеплом в холодном огне звериных глаз.
- Брок? – раздалось за спиной Тени.
Хватка на волосах ослабла. Огонь, взметнувшись, угас, выпуская измученную жертву, обугленную и обледеневшую одновременно. Тень встал и отодвинулся, и Безымянный, с трудом втягивая воздух, смог перевести взгляд на Солнце. На маленький белый пластиковый стакан в его большой ладони. И вид этого хрупкого стакана загипнотизировал Безымянного почти так же неминуемо, как дикие глаза Тени, полные первобытного пламени.
- Падаль что-то хочет, – сказал Тень с равнодушным презрением. – Но не говорит.
- Не называй его так, – укорил Солнце. – У тебя есть имя?
Безымянный, не способный оторвать взгляд от стакана, не сразу понял, что вопрос обращен к нему. А когда все-таки понял, осторожно покачал головой.
- Досадно, – проговорил Солнце. – Но это ничего. По-моему, ты похож на Джеймса. Как ты считаешь?
- По-моему, он похож на падаль, – вставил Тень, и при всей своей безнадежной любви к Солнцу (и маленькому стакану в его руке) Безымянный сейчас склонен был с ним согласиться.
- Ну, мы ведь это поправим, – легко сказал Солнце и спросил: – Хочешь пить?
Последнее слово не успело еще отразиться от стен фургона, а сердце Безымянного (Джеймса?), никчемное, но продолжающее зачем-то биться сердце, стало принадлежать Солнцу во второй раз.
- Да, – тихо произнес он, ничем не выдавая бушующий внутри ураган. – Пожалуйста.
И Солнце приблизился к нему, сияя вдвое ярче, и поднес к его губам стакан, и глаза у него оказались синие, синие, синие… Зачарованно глядя в эти волшебные, небесные глаза, Безымянный (Джеймс!) сделал два крошечных, полных невыразимого блаженства глотка, влюбился в третий раз и, кажется, все-таки умер.
*
На той стороне оказалось страшно. Там его окружили силуэты, зыбкие фигуры, шелестящие неразборчивыми голосами, и каждая несла на себе печать непринадлежности к человеческому миру, столь жестокому к тем, кто отличается от других. Шесть рук, и горб, и зеленоватая тень, пугающе превосходящая своего обладателя, и слепящее синеватое сияние, и полупрозрачные алые всполохи. За гранью оказалось страшно, и это было до того несправедливо, что на глаза Безымянного (Джеймса…), который надеялся хотя бы тут, вне жизни, отдохнуть от вечного страха, навернулись слезы. Ему хотелось, чтобы Солнце забрал его отсюда, куда угодно, только бы с собой. Ему хотелось, чтобы Солнце был здесь. Чтобы пришел хоть на секунду, короткую секунду, самую последнюю из секунд.
- Джеймс? – знакомый янтарно-медовый голос взрезал, разметал шелестящую стену.