Прошептав ответное приветствие, Джеймс повернулся так, чтобы доктору было удобно, и начал размышлять, за что Солнце могли прозвать Капитаном. Эти мысли не имели никакой практической цели: для него Стив оставался Солнцем с начала и до конца, так внезапно отодвинувшегося в туманное «завтра» — зато раздумья помогали отвлечься от зеленоватой тени, которая хоть и не нападала, но продолжала навевать смутную тревогу. В то, что скороговоркой бормотал Брюс, Джеймс не вслушивался, реагируя лишь на вопросы «Здесь больно?», и «А так?», и «Когда в последний раз…?», и ответы его бывали положительны и бывали отрицательны, но чаще звучало «Не знаю» и «Не помню», однако это тоже не слишком его тревожило.
А потом в фургон вошел Тень. Сразу две пугающие тени (одна страшила слабо, подспудно, подбирающимся к пальцам огоньком спички, вторая — резко и ярко, как свежий ожог) были уже чересчур, и Брюс, ощутив перемену его настроения, аккуратно отодвинулся. Опустив голову, Джеймс с поднимающейся, подобно приливу, тревогой слушал мягкие, практически беззвучные шаги.
— Что с рукой? — прохрипел Тень, остановившись неуютно близко.
— К сожалению, — сказал Брюс, — отмирание тканей зашло слишком далеко. Я не вижу вариантов, при которых можно было бы ее сохранить.
Сэм, полузабытый, тихо чертыхнулся будто бы где-то вдали, и почти одновременно с ним Джеймс из-под завесы грязных спутанных волос произнес тихое, но твердое «нет». У него не было ничего, и его собирались лишить части того малого, что у него все-таки было. Он не мог этого допустить.
— В таком случае, — ответил Брюс с резкостью, чуть разбавленной толикой жалости, — прогноз будет неблагоприятный.
— Приятель, — начал Сэм с непонятной интонацией, но тут Джеймса снова сгребли за волосы, на этот раз — до боли, эти пальцы, пахнущие песком, и свирепым ветром, и всеми горькими правдами, ненавистные властные пальцы.
— Ты сдохнешь, — сказал Тень ему на ухо тихо, почти интимно, голосом, от которого все волоски встали дыбом, и по шкуре на нижней спине пробежала дрожь. — Ты не понял? Сдохнешь, трус.
«Трус», — беззвучно вторил ему Джеймс, а потом накатило, горячо и душно, и Тень вдруг распластался на полу — темная клякса на золотистом дереве, и в проломленной дыре, зияющей справа от его головы, виднелась свежая трава. Джеймс стоял над ним, пошатываясь и задыхаясь, убеждая себя, что лишь слабость и головокружение от резкого движения заставили его промахнуться.
— Трус, — хрипло повторил Тень, скаля острые зубы в хищной ухмылке. — Давай же, добивай. Через пару дней свидимся на той стороне.
Джеймс поднял голову и осмотрелся, будто впервые обретя зрение. Сэм сидел, скрестив ноги и подперев подбородок рукой, удивительно спокойный и неподвижный, лишь крылья его подрагивали за спиной, словно живые, и на серебряных перьях прыгали солнечные зайчики. В глазах Брюса, под очками, плыл зеленоватый туман, его огромная тень лежала всюду, где не танцевал солнечный свет.
Солнце… Медленно пятясь, Джеймс вернулся в свой угол и тяжело опустился на задние ноги.
Ему так сильно захотелось увидеть Солнце, что тот услышал. И пришел.
— Что случилось? — он стоял в проеме двери, в нестерпимом сиянии, свет льнул к нему, обнимая.
— Падаль хочет окончательно превратиться в падаль, — Тень не без труда поднялся и сплюнул. — Как по мне, туда ему и дорога.
Джеймс ждал, всем своим существом вожделея слова или хотя бы взгляда, но Солнце молчал и даже не посмотрел на него. Они так и ушли вместе — Солнце и Тень, светлый гигант и черный росчерк тьмы, противоположности, крайности, до того разные, что странным образом друг друга дополняли.
— Джеймс? — позвал Брюс.
Джеймс смотрел на солнце, то, что горело в небе, смотрел пристально, и по щекам бежали слезы, а на ресницах снова заиграла радуга. Он хотел быть рядом с Солнцем. Долго. Всю жизнь и еще немного больше.
— Ладно, — сказал он, вытирая щеки здоровой рукой. — Что надо делать?
— Спеть песенку, — ответил Брюс.
Удивленный, Джеймс наблюдал, как из потрепанной сумки доктора появляется… нет, не пила и даже не скальпель — маленькая пластиковая бутылка с водой, от вида которой Джеймс вспомнил, что так и не смог напиться.
— Песенку? — выдавил он сухим, как пустыня, горлом. — Какую?
— Ту, старую, — пояснил Брюс с таким видом, будто бы это все объясняло. — Про радугу. Красный и желтый, розовый, зеленый…
Джеймс уверен был, что никогда в жизни не слышал этой песни, однако прошла секунда — и в голове его вспыхнули не только немудреные слова, но и мелодия, повторить которую Джеймс, впрочем, не рискнул бы и в лучшие времена.
— Я не умею, — выдохнул он.
— Петь необязательно, — подбодрил Брюс. — Можете просто продекламировать, как стихотворение.
Покосившись на Сэма, который одобрительно ему кивнул, Джеймс кашлянул и неуверенно начал:
— Красный и желтый, розовый, зеленый, там же фиолетовый, оранжевый и синий. Радугу пою я, радугу пою я, радугу пою я, пой со мной и ты…