В отвыкшем горле запершило, Джеймс закашлялся. Тогда перед глазами возникла пластиковая бутылка, и он, приняв ее с благодарностью, проглотил немного кисловатой, приятной на вкус жидкости.
— Слушайте глазами, слушайте ушами, пойте все, что видите…
Мир вокруг задрожал, поплыл, но Джеймс моргнул и сумел закончить:
— Пойте вместе с нами.
Выговорив последнее слово, он тяжело сглотнул, удивляясь, почему во рту снова так сухо, и спросил:
— Все?
— Да, — отозвался Солнце, почему-то оказавшийся рядом. — Все.
Не было утреннего света, не было Брюса, не было Сэма, и руки… Руки тоже не было. Зато был Солнце, и пока он улыбался Джеймсу, больше ничего в этом мире не имело значения.
— Брюс пошел за капельницей, — сказал Солнце. — Ты очнулся немного раньше, чем мы думали, Бак. Можно я буду называть тебя Баки?
Солнце мог называть его кем угодно и чем угодно, а перспектива получить второе имя, когда у него совсем недавно не было ни одного, растекалась по телу облаком теплых пузырьков. Джеймс не спрашивал Солнце, почему тот выбрал для него именно такое первое имя, но пузырьки, вольно гуляющие внутри, творили с ним странные вещи.
— Это из-за того, что я ударил Тони? — спросил он.
Солнце тихо рассмеялся.
— Это тоже, — согласился он. — Но больше из-за того, что ты очень забавно дергал задней ногой, пока спал. Что-то снилось?
Для Джеймса сна не существовало, было только короткое движение век, и он, не зная, что сказать, ограничился тем, что неопределенно покачал головой. Пузырьки восхитительно щекотали под кожей.
Солнце погладил его по колену, не дотрагиваясь, лишь обозначив ласку.
— Идем наружу, — сказал он. — Там будет удобнее.
Поднявшись, Джеймс обнаружил, что одолевавшая его слабость никуда не делась, но как бы изменила качество. Ноги, бывшие тошнотворно тяжелыми, теперь будто бы потеряли вес, наполнились воздухом и все звали куда-то бежать или даже порхать. Джеймсу казалось, что он не идет, а плывет, летит, но на самом деле его качало едва ли не от стены к стене, а из груди беспрестанно рвалось глупое хихиканье, которое он кое-как умудрялся сдерживать.
— Тебя тошнит? — с беспокойством осведомился Солнце, и Джеймс, помотав головой, с трудом проглотил очередной приступ смеха, что наверняка выглядело, как жестокий рвотный позыв.
Когда он кое-как спустился с трапа, и под ногами оказалась шелковистая трава, и прогретый, напоенный летними запахами воздух окутал его душистым покрывалом, желание лететь или хотя бы вдоволь попрыгать сделалось почти нестерпимым. Дождавшись, когда Солнце отвернется в сторону спросившего о чем-то Тони, Джеймс попробовал подпрыгнуть, чуть не упал на колени и вынужден был убеждать встревожившегося Солнце, что просто немножко споткнулся.
— Флаттершай, — протянул Тони, подмигнув. — С возвращением в мир живых. Хотя лично я надеялся, что ты помрешь. Набили бы чучело, выставляли за деньги, хоть какая-то польза.
— Я Баки, — Джеймсу почему-то показалось жизненно необходимым об этом сообщить. — Я Баки, но не из-за тебя, а потому что я смешно дергаю ногой.
И он попытался продемонстрировать, как именно дергает, но выяснилось, что слабость, наложенная на изменившийся из-за отсутствия конечности центр тяжести, даже такое простое движение возводит в ранг сложной акробатики.
— Круто, — восхищенно сказал Тони, глядя, как Солнце подпирает шатающегося Джеймса плечом. — Флаттершай под кайфом. Я тоже так хочу. Надо попросить у Брюси рецептик.
Джеймс решил вежливо помахать ему рукой на прощание, помахал вместо этого хвостом, окончательно запутался и позволил Солнцу осторожно уложить себя в густую тень невысокого дерева. Шепот мягкого ветра отозвался в широких резных листьях нежным перезвоном. Или то были птицы? А может, звук был исключительно плодом его воображения, существуя лишь в его ушах? Веселые пузырьки путешествовали в крови, дразняще покалывая кожу и шкуру.
— Это скоро пройдет, — сказал Солнце, снова возвышающийся над ним, сияющий на фоне и без того яркой синевы.
Джеймс не хотел, чтобы это проходило — ему давно уже не было так хорошо.
В звенящей эйфории прошло и появление Брюса: пакеты, словно диковинные плоды, поблескивающие на нижней ветке, прозрачные линии трубок, вспышки легкой игольчатой боли. Джеймс немного переживал, что пузырьки улетучатся через проколы в коже, унесутся в небо, и так оно, наверное, и должно было случиться, и он принял это смиренно. Секунды падали крупными каплями, изгоняя из тела безвременье.
— Стив, Брюс! — позвал кто-то. — Обед ждет!
Солнце опустился перед ним на колени.
— Тебе пока не желательно есть, — сказал он. — Я оставлю тебе лимонад. Будешь пить, но понемногу. Мы рядом, ты сможешь нас видеть, ладно? Я услышу, если ты позовешь.
Остатки веселых пузырьков пощекотали Джеймсу язык.
— Даже если я позову тихо? — спросил он.
— Даже если ты позовешь тихо, — серьезно пообещал Солнце. Потом, помолчав, добавил: — Я должен попросить прощения, что ушел тогда. Я… не хотел повлиять на твое решение.