Но Эндрю не чувствовал себя счастливым. Он казался себе презренным глупцом, ненавидел себя и, разочарованный испытанными ощущениями, в то же время боялся возвращения в свою душную комнату, боялся одинокой постели, в которой не находил покоя. В сердце его был холод, в мозгу кипели ранящие мысли. Перед ним вставали воспоминания о мучительном блаженстве его первой любви к Кристин, всепобеждающем упоении первых дней в Блэнелли. Но он яростно отгонял их.
Они были уже у дома Франсиз, а в душе его все еще шла борьба. Он вышел из автомобиля и открыл дверцу, помогая Франсиз выйти. Оба стояли на мостовой, пока она вынимала ключ из сумочки:
– Вы зайдете, да? Боюсь, слуги все уже спят.
Он колебался. Пробормотал, запинаясь:
– Уже очень поздно, кажется…
Франсиз словно не слышала его и с ключом в руке поднялась по каменным ступеням. Он покорно шел за ней, а перед глазами его мелькнуло и рассеялось видение – фигура Кристин, идущей по рынку со своей старой плетеной корзинкой в руке.
Три дня спустя Эндрю сидел в своем кабинете на Уэлбек-стрит. День был жаркий, и сквозь штору открытого окна проникал докучливый шум уличного движения. Эндрю скучал, он был переутомлен, его страшило возвращение Кристин в конце недели, он и ждал, и боялся каждого телефонного звонка, устал оттого, что за час принял шестерых «трехгинейных» пациентов, и от мысли, что надо поскорее закончить прием, чтобы повезти Франсиз куда-нибудь ужинать. Он нетерпеливо поднял глаза, когда вошла сестра Шарп с еще более кислым, чем всегда, выражением на некрасивом лице.
– Вас хочет видеть какой-то мужчина, ужасный субъект. Он не больной и говорит, что не коммивояжер. Визитной карточки у него нет. Его фамилия Боленд.
– Боленд? – повторил рассеянно Эндрю. И вдруг лицо его просветлело. – Уж не Кон ли Боленд? Впустите его, сестра. Скорее!
– Но вас дожидается пациент. А через десять минут придет миссис Робертс.
– Ну и пускай приходит! – бросил он с раздражением. – Делайте то, что я сказал!
Шарп вспыхнула от его тона. У нее просился на язык ответ, что она не привыкла, чтобы с нею так разговаривали. Она фыркнула и вышла с высоко поднятой головой. Через минуту она впустила Боленда.
– О, Кон! – сказал Эндрю, вскакивая с места.
– Привет, привет, привет! – прокричал Кон, прыгнув вперед с широкой, веселой улыбкой. Это был рыжий дантист собственной персоной, ничуть не изменившийся, такой же неряшливый в своем слишком широком лоснящемся синем костюме и расхлябанных коричневых башмаках, как будто он только что вышел из своего деревянного гаража, может быть чуточку постаревший, но такой же бурный, неукротимый, взлохмаченный, сыпавший восклицаниями. Он крепко ударил Эндрю по плечу. – Ей-богу, Мэнсон, страшно приятно увидеть вас опять! Выглядите вы замечательно, замечательно! Я бы вас узнал среди миллиона людей. Да-да, подумать только! А шикарно вы тут устроились! – Он, сияя, посмотрел на кислую Шарп, которая презрительно наблюдала за ним. – Эта леди не хотела меня пускать, пока я не сказал ей, что я тоже причастен к медицине. Святая правда, сестрица! Этот франт, у которого вы служите, не так давно работал в том же жалком Обществе медицинской помощи, где и я. В Эберло. Если когда-нибудь очутитесь проездом в наших местах, загляните к нам, и мы вас угостим чашкой чая. Всякий друг моего старого друга Мэнсона для нас желанный гость!
Шарп только посмотрела на него и вышла из кабинета. Но на Кона это не произвело никакого впечатления. Он продолжал сыпать словами, захлебываясь чистой и простодушной радостью. Когда Шарп вышла, он, повернувшись к Эндрю, воскликнул:
– Красавицей ее назвать нельзя, Мэнсон, дружище! Но приличная женщина, головой ручаюсь. Ну-ну, как же вы поживаете? Как поживаете?
Он не выпускал руки Эндрю, тряс ее и весь расплывался в улыбке.
Эндрю очень обрадовало появление Боленда в этот гнетущий день. Освободившись наконец из объятий Кона, он бросился в кресло, чувствуя, что снова становится человеком. Он пододвинул Кону сигареты, и тот, сунув большой палец одной руки под мышку, а другой сжимая зажженную сигарету, изложил причину своего приезда.
